Another life

2116 год. Южная Корея, Чеджу. Уже три часа богачи, проходящие мимо, с презрением смотрят на меня и мертвой хваткой впиваются в свои кошельки, а большинство из них тупо пытаются игнорировать, впрочем, как и других бездомных бродяг. Я вытираю тыльной стороной руки испарину со лба и встаю с колен, отряхивая затертые папины штаны. Неужели этим подонкам жалко дать мне денег? Я сильно потею и, чтобы не запачкать когда-то новую майку, которая уже похожа на оборванные лохмотья, снимаю ее и завязываю на голове, будто косынку. Если посмотреть на меня со стороны, то можно точно сказать, что рос я не в роскоши. Мое тело очень худое, в некоторых местах кожа темная, поскольку я постоянно нахожусь на улице и принимаю удары палящего солнца. Но я в хорошей физической форме из-за своей работы в виде перетаскивания тяжелых мешков на длительные расстояния. Черные растрепанные волосы ужасно пострижены и грязны. Того же цвета глаза, постоянно источающие отрешенность, и в которых никогда не перестанут отражаться страдания, испытанные на протяжении всей жизни. Еще у меня пухлые, но потрескавшиеся губы из-за обезвоживания. В моих краях меня считают красавчиком. Ну, мама считает. Целое столетие прошло с того момента, как наш город превратился в трущобы, а куда не пойди: везде одни трупы, умершие из-за голода и нехватки воды. Почему их не убирают? А как же маленькие дети? Их психика давно разрушена в крах. Честно говоря, здесь уже не осталось тех, кто бы удивился смерти знакомых, друзей и родных, для нас стало привычным, что истощенные люди валятся наземь и катятся в канавы. А там труповоз подбирает тела, и мы их больше никогда не видим. Выжившее население, стирая руки в кровь, пытается найти еду или деньги, чтобы прокормить своих детей. Конечно, есть еще те самые богатые дяденьки и тетеньки, которые целыми днями сидят в своих коттеджах и намазывают на хлеб черную икру, запивая все это дорогущим вином. Они правят городом и у них в карманах по миллиарду долларов, это они выкупили город у долбанутого мэра и разрушили наши дома. Мы зовем их губителями, а они нас уродами. Губителей можно увидеть в прозрачной Трубе подношений, которая служит для них переходом из одного сектора управления в другой. Мы работаем в секторах, взрослые по двенадцать часов, младшие по восемь. Их всего шесть: первый — сельское хозяйство, второй — рыболовство, третий — производство одежды и продуктов, четвертый — проверка качества, пятый — упаковывание, шестой — грузовой отсек, в котором я работаю. Губители отгородились от нас за толстыми стенами, не желая иметь дело с «полумертвецами», но мы-то знаем, что они следят за нами, за нашей работой и за интересными зрелищами, скажем, за кровопролитной битвой двух нищих за пару ягод. Труба подношений — единственное место, где можно достать деньги без наказаний. В этой трубе есть множество маленьких дырочек, через которые богачи кидают нам деньги, поэтому я часто бываю здесь, но получаю мало и редко, как и остальные. Скупердяи чертовы! Можно, конечно, воровать, но это карается избиением на публике толстой плетью по спине, по моей спине несколько раз уже прошлись, а сейчас она еще не зажила, чтобы идти на повторный шаг. Иду вдоль улицы и закусываю губу. Что же я принесу домой? Мои братья и сестры голодны, они не ели уже неделю, да и у меня слюнки текут. Если пойду в первый сектор, смогу своровать, скажем, капусту, но ее так легко не пронести — схватят. Во втором могу наловить рыбы, но там тоже не вариант. Толпа отчужденных людей расходится, уступая место черной машине, и все падают наземь, ударяясь лбами о землю. Нас приучили так делать. Тираны. Замечен в неповиновении — расстрелян очередью, так же как и у выхода из города, приблизился — умер. Хотя в этом есть свои плюсы, скажем, для изможденных жизнью «уродов». Иногда лучше наведаться к смерти в гости, чем ожидать ее визита. Я прыгаю в кусты, чтобы не унижаться перед очередной порцией губителей. Шипы оставляют неглубокие порезы на груди, лице и руках. Не рассчитывал, что это будет куст роз. Машина останавливается у входа в Трубу подношений, сначала выходит водитель. Он открывает дверь какой-то особе, которая неуклюже вылезает из салона автомобиля. Это оказалась девушка лет двадцати, на ней сидит свободное летнее платье, лица не видно из-за больших солнцезащитных очков, а на плече у нее висит зеленая сумочка. Объект найдет. Надеюсь, там есть что-нибудь съедобное, иначе сил моих нет на эти дурацкие диетические батончики. Жду, когда они скроются в первом секторе, и сломя голову бегу домой за черной маской с вырезами для глаз и рта, которую я сделал из женских колгот, найденных в прошлый раз. Может, это и грех — воровство, но для выживания все средства хороши. Я со своими двумя братьями, сестрой и мамой живу в деревне многодетных — это место, выделенное для проживания «уродов», в чьих семьях от трех детей и больше. И это очень жестоко, ведь многие сироты и старики вынуждены спать на улице, делая временные шалаши из сена. Молодые и средних лет одиночки постоянно работают, чтобы помогать нам с едой и другими ресурсами. Нашей семьей занимается Джинён-хён, он очень добр и самоотвержен. Еще с детства я заимел привычку называть его Джуном, тот каждый раз смеется над этим и ворошит мои волосы. Джун — мой лучший друг, раньше он жил по соседству, пока вся его семья не заболела, и губители не выгнали его на улицу. Теперь он живет только ради нас, хоть и скрывает это, но сильно за нас переживает. Я ему очень благодарен, честно. Джинён-хён старается работать в две смены, он даже не имеет сменщиков, и вижусь я с ним раз в неделю, чтобы получить немного риса и ведро воды. Каждый раз, когда Джун приходит, то чуть не валится с ног, но держится из последних сил, чтобы не показать себя слабаком. Он совершенно не живет, не имеет ни личной, ни частной жизни. Помню его слова: «У пешек нет личности, поэтому я — никто, ничтожество, пустое место. Не будь мной. Ты — индивид». Ненавижу губителей. Все бы отдал, чтобы плюнуть одному из них в лицо. Отодвигаю полотно, которое служит нам дверью, и слоняюсь по коридору, сделанному из картонок, хотел зайти в основную комнату за маской, но услышал всхлипывание сестры и вышел во двор. Она сидит на корточках спиной ко мне и плачет, скрывая лицо в ладонях. — Я не могу их убить. Да ты посмотри на эти невинные мордочки! — кричит сестра, вцепившись в клетку с крольчатами, которых я нашел в первом секторе и за которых получил пятнадцать рубцов на спине. — Я не убийца. — Не только следить за домом, но и готовка входит в твои обязанности, Хати. Они тупые, им ничего не будет, зато мы останемся жить. Сидя здесь, ты можешь спать сколько захочешь и иметь кучу свободного времени. Твое детство — это единственное, что я пытаюсь сохранить. А пара кроликов — это всего лишь будущий ужин, который я устроил ради тебя. Попробуй меня понять, — вздыхаю я. — Но я хочу помочь вам! Хочу работать! — не унимается она, я сильно ударяю кулаком по стене, от чего она сильно пошатывается. — Хватит. Тебе не позволено работать, понятно? Мы это уже сто двадцать тысяч раз обсуждали. Твое дело — наслаждаться жизнью, а не срывать каждый день спину. Будь паинькой. — К черту! Моя семья умирает, а я ничего не могу с этим поделать! Это ты попробуй меня понять, дорогой братик. Бэм, когда ты последний раз видел маму? Ты знаешь, что у нее отнялась уже вторая нога, и она все равно пошла на работу? Невыносимо видеть, как один за другим умирают твои близкие! Я с ума сойду, если вслед за папой умрет и мама! — навзрыд, глотая слезы, произносит она и падает на пол, свернувшись в калачик. Я с трудом проглатываю комок в горле, беру маску и отправляюсь обратно в город. Она права: все мы скоро умрем. Без пяти шесть начнется дезинфекция богачей в пятом секторе. Не хотят пахнуть нами, этакие брезгливые привереды. Каждому губителю предоставляют целых пять минут на это дело. Времени на ограбление более, чем достаточно. Предстоит долгий путь к пятому сектору, а сейчас где-то к полудню, думаю, успею. После беспокойного путешествия я оказался здесь, спрятавшийся за какой-то железной штукой: отсюда лучше всего видно. Пока добирался сюда, очень боялся, что меня схватят, и сейчас тоже не могу расслабиться. Так, первой пошла дамочка с собачкой. У нее я взял губную помаду для сестры и маленькое зеркало. Не знаю такого «урода», который видел губителей настолько близко, насколько сейчас вижу я. Она зашла в небольшую прозрачную трубу отличающейся от Трубы подношений тем, что установлена она была вертикально и в ней не было дырочек. На дамочку полил холодный дымящийся воздух, обволакивая все тело, усилился напор. Она вертелась, крутилась, терла свои руки, ноги, шею, скребла ногтями кожу. У нас оказывается взаимная неприязнь. После нее пришел лысый мужчина, у которого я украл зажигалку. Еще с десяток людей продезинфицировалось, пока не наступила ее очередь. Теперь на девушке были короткие шорты и широкая белая майка, солнце уже не такое яркое, так что очков на ней нет и я могу разглядеть ее миленькое белое лицо: пухлые алые губы (но мои все равно больше), большие карие глаза, маленький носик, взъерошенная челка, спадающая на глаза, и короткая стрижка. Она очень даже ничего…, но все равно не в моем вкусе. Богачка, пф. Она кладет сумочку на пол и заходит в трубу. Далековато, но ноги у меня длинные, хоть и тонкие. Я стартую, хватаю сумку и бегу, сверкая пятками, только их и видели. Оборачиваюсь: она смотрит мне в след, не выражая ни негодования, ни испуга, ни злости. Совсем ничего. Странная. Раньше я воровал по одной-двум вещам, а теперь унес целую сумку, значит, охрана будет обыскивать дома. Выну из сумки содержимое, незаметно кину опустошенную тряпку в кусты, и сделаю вид, будто она всегда там лежала. Отличный план. На следующий день охрана не врывалась в наши дома и не избивала нас, нищих, а я ведь целую ночь придумывал отмазки. Все вокруг вели себя как обычно, и мне в голову ударяет мысль: «Она не рассказала о краже?». Нет, либо она тронулась умом, либо забыла. Скорее первое. И все равно от вчерашней добычи не было пользы, поскольку сумка была полностью пуста. Она носит с собой пустую сумку. Неужели бывают больные богачи? Не исключено, что у нее ужасное зрение, и она увидела только то, как сумка «улетает» от нее. Или она рада, что избавилась от ненужной вещицы? Что происходит? Я хожу по улочкам и наблюдаю, как люди борются с жарой. На моей голове снова майка-косынка, поэтому мне немного легче, вот бы еще воды глотнуть. И снова возвращаемся к реальной проблеме — где взять еду? Не знаю, что делать, остаётся только сидеть у Трубы подношений и ждать. Терпеть не могу такие моменты, а была бы цела спина, своровал бы рыбешки из второго сектора. Угрх. Надеюсь, громко кашляющий дядя, сидящий по правую сторону от меня, не умрет сегодня, а то настроение испортит. Примерно вот так я провожу каждый день. Разглядывая свои пальцы, я шарахнулся от неожиданности, когда кто-то постучал по Трубе изнутри. Медленно поднимаю глаза и вижу ее, ту саму девушку, у которой я украл сумку. Она приветливо машет рукой и улыбается, я сглатываю и проверяю, может, не мне она лыбится: никого нет, даже кашляющего мужика. Значит, мне. Попался я, не избежать кнута. И что меня выдало? Худоба? Одежда? Повадки? Она вытащила из заднего кармана джинсов купюру и, свернув ее, аккуратно просунула в дырку. Эта Труба звуконепроницаема, поэтому я лишь вижу, как она шевелит губами и говорит что-то типа «окей?». Когда я беру деньги в руки, она кивает и убегает. Разворачиваю бумажку — две купюры по тысячи вон! Господи, я куплю сегодня хлеб! Почему я чувствую подвох?