Дождливая юность

Чонгук никогда не любил зиму и родителей своих тоже. Он не помнит, когда всё это началось и, вроде бы, семья у них была счастливая, но Чонгуку совсем не было счастливо. Он не помнит, когда стал сбегать из дома на такие одинокие прогулки, как та. Снег валил, Чонгук помнит, и бесил знатно. Снег застилал пеленой перед глазами, и Чон видел плохо, щурился, прятался в капюшон. Он не любил зиму, но родителей не любил ещё больше, так что, когда встал выбор, он думал не долго, в общем-то. Он так хотел поскорей уйти оттуда, что даже снежинки на его носу бесили не так, как обычно. Он до сих пор помнит его силуэт. Вообще Чонгук не дал бы себе больше, чем ему есть, но, видимо, тогда сыграл свою роль капюшон. И только из-за этой встречи он может поблагодарить снег. — Хэй, у вас сигарет нет? Вы не курите? Чонгук никогда так не удивлялся, только моргал часто на этот вопрос и недоумённо посмотрел на него. У того улыбка была невообразимая, а в глазах бесконечная юность, это так нравилось Чонгуку, нравится до сих пор. И в глаза его он смотрел ещё долго, смотрит и до сих пор. И никогда не устанет. — Я не курю, вообще-то, — пожимает Чон плечами на его просьбу. — Ох, простите тогда, здоровый образ жизни, да? — Чонгук хотел сказать ему не переставать улыбаться, но быстро одёрнул себя. — Мне восемнадцать. Вообще Юнги-хён не разговорчивый совсем, просто тогда у него настроение было хорошее и порадовать человека хотелось, даже того, у кого сигарету просишь. Они, кстати, купили сигареты в ближайшем магазине, просто Юнги не знал, где тут магазины находятся, переехал недавно. Они разговаривали очень много, кивали друг другу, улыбались, не так часто, как хотелось бы и как улыбаются друг другу люди: просто Юнги не любит откровенничать. А с Чонгуком он откровеничал, был искренен, и за это Чон ему бесконечно благодарен. Потому что в тот момент он говорил о том, что родители его не понимают, и хён действительно понимал его. Чонгук всё ещё помнит этот день, каждый день прокручивает в голове и не понимает, как судьба так решила отдать ему это самое необыкновенное чудо, если он не заслужил. Он прекрасно понимает, что не заслужил, потому что тоже не понимает родителей, как им хотелось бы. А с хёном ему было так уютно, что он забывал обо всём на свете, даже о своих выдуманных проблемах. У Чонгука никогда не было так, как с Юнги, а у Юнги было много отношений за плечами, потому что тот был уже взрослый и, разумеется, встречался с кем-то. Чон не знает, что тогда нашло на него, но он так завидовал тем прошлым хёновским, ибо они его знали. Чонгук потом как следует узнал хёна, Чонгук потом сидел на его кухне в хёновской рубашке и пил кофе, а ещё улыбался в кружку, потому что это происходит уже с ним, а не ещё с ними. Чонгук сейчас смотрит в пустоту, в никуда. Он прекрасно знает, что родители его никогда не поймут так, как его понимает Юнги-хён. О нём он может говорить вечно, казалось бы, но куда уж приятнее о нём молчать. Он может вспоминать его всегда, казалось бы, но куда уж приятнее с ним вместе быть. Чонгуку так нравилось его касаться и расстворяться в нём, подобно сахару в чае. Он так любил к Юнги жаться, говорить, что холодно, хотя у Юнги обогреватель стоит в комнате. Разумеется, Чону без хёна холодно, он не врал. Он смотрит в никуда, в пустоту, и прекрасно знает, что родители сейчас за стеной вздыхают томно, не знают, что делать дальше. Их проблема — Чон Чонгук. А ему так не хочется слышать вздохи родителей, а хёновские вздохи слышать хочется, они куда приятнее тишины, хотя с хёном и в тишине сидеть приятно. С хёном вообще приятно. Чонгук смотрит в пустоту, а точнее, — в никуда. Он понимает всё, но как будто ничего. Он всё ещё ребёнок, но знает чуточку больше, чем взрослый. Ему очень хочется, чтобы его понимали так, как понимает Юнги, но, в общем-то, никто никогда не будет делать то, что он хочет. Чонгук смотрит на Юнги-хёна, улыбается, строит образ в голове и полностью погружается в него. Отгораживается от внешних звуков: родителей. Чонгук никогда не любил зиму, но хёна зимой полюбил.