Дождливая юность

Чонгук очень любит сидеть на хёновской кухне, кутаясь в свою кофту, но охотней кутаться в хёновскую. Юнги старше него, но меньше – всё равно взрослей и опытней. А ещё у него большие и широкие футболки, которые на нём висят, и кофты просторные, в которые Чонгуку хочется кутаться. В этих кофтах утонул бы даже Чонгук. Он шмыгает носом и прячется в кружке мятного чая — любимый чай Юнги. Чонгук, в общем-то, холодно относился к мяте, нейтрально, никогда не думал об этом, а после хёновской кухни полюбил. На хёновской кухне уютно, впрочем, как и в доме хёна. В коридоре висят только три куртки: обычная Юнги, пуховик на случай сильных морозов и чонгуковская. Обувь внизу под одеждой и аккуратно разложена: хён любит. В доме у Юнги минимум мебели, минимум стаффа. Диван посередине комнаты напротив телевизора, который он не смотрит и никогда не включал. По бокам телевизора полка с книгами и шкаф с одеждой. У противоположной стены только кровать двуспальная, потому что Юнги любит. Но на кухне Чонгук всё равно любит чаще бывать: вид из окна на озеро. Зимой, говорит хён, ещё красивее, как Чон и видит, озеро застывает и покрывается слоем снега, а лавочки вокруг создают атмосферу одинокого уюта. Юнги-хён любит пить кофе с утра — горький, без сахара — а в обед и на ужин чай мятный. — Мелкий, во сколько придут родители? — заходит хён на кухню, шаркая ногами и почёсывая ключицу. Юнги-хён любит называть Чонгука «мелким». Чонгук невольно любуется, губы облизывает и шмыгает носом, отпивая из кружки. Юнги заваривает кофе. — У них сегодня вечер, скорее всего, к двум часам, — отвечает Чонгук. — Когда домой собираешься? Юнги знает, что фраза звучит, будто он хочет выгнать его, но Чонгука всё равно не выгонишь ни из квартиры, ни из жизни. Он только слабо зевает снова, подходя ближе к окну, и жмурится расслабленно. — Наверное, сегодня вечером, если раньше не позвонят, — пожимает плечами Чон. Он будто сам по себе. Родители есть, но такой вольный, речь свободная. «Уйду, когда выгонят, пойду, когда позовут». На эти мысли Юнги любит улыбаться и вспоминать, что в его годы он был совсем не таким. Юнги смотрит в окно и щурится довольно, потому что вид из окна устраивает настолько, что, в общем-то, идеально. И вся жизнь устраивает, и можно искать в этом даже уют, но уюта Юнги не ощущал давно. Они касаются друг друга плечами. Чонгук пьёт чай и откровенно наслаждается происходящим, Юнги пьёт кофе и ему на работу только вечером поздним. Когда ты нужен всем в ночное время, можно и поспать подольше, но Чонгук не может так. Он поворачивается к нему и улыбается своей улыбкой, ставит кружку на подоконник — Юнги хмурится — и тянется к хёну, прижимается головой к плечу. — Чонгук, не надо, — слабо мотает головой он, хотя знает, что бессмысленно. А Чон не отвечает, только руками под майку лезет — греется. И его голова на хёновском плече выглядит слишком тепло, Чонгук не может сдержать ещё одну улыбку, прижимается ещё сильней, касается губами оголённой кожи, дышит. Юнги вздыхает, отставляет чашку на подоконник, как ранее это сделал Чонгук, и рукой начинает гладить того по голове. Слишком всё это сложно для Чонгука, чтобы закончить. — Хён, а наши кружки рядом стоят, это так мило, — говорит Чонгук глупости, разумеется. — Да, Чонгукки, да, — кивает Юнги, соглашается. — Хён, мне так нравится, когда ты зовёшь меня «Чонгукки». Они стоят так с минуту: Чонгук, — потому что уютно и тепло очень рядом с хёном, Юнги, — потому что Чонгук. А потом Мин фыркает и говорит, что пора бы кружки в раковину убрать, если уж мелкий не будет допивать свой чай, который давно остыл по вине слишком романтичного Чонгука. У Чона в голове весна, и такой ворчливый хён ему во снах являлся: нравится всё это ему, до улыбок тёплых нравится. И Чонгуку хочется всему миру показать — не кричать, потому что хён не любит криков, а показать — свою любовь, свою трепетную и юную любовь. И то, что они друг у друга единственные. Хён убирается на кухне, попутно слушая чонгуковские рассказы про пустое, а потом они переходят в комнату, где Юнги садится на кровать, прикладываясь головой к стене, а Чон рядом с ним ложится, обхватывая хёновский торс, продолжает болтовню. Юнги бы даже было интересно или, наоборот, он бы заткнул слишком болтливого мелкого, но голос успокаивает, умиротворяет, и Мин засыпает. А когда просыпается, то видит перед собой не вид из окна напротив, а Чонгука, испытующе поглядывающего на своего хёна. — Ты такой спокойный, когда спишь, хён. — Я всегда спокойный, — отвечает Мин. Он ложится на подушки, намереваясь поспать до вечера, чтобы подвезти мелкого до дома, а потом поехать на работу. Чонгук укладывается рядом, всё продолжает смотреть. — Прекрати, это неприлично, — закрывает глаза. — Хён, а можно? Холодные руки проскальзывают под одежду, ложатся на белую кожу, Юнги вздрагивает немного, Чонгук, удивительно, не замечает. Он разглядывает идеально-ровную белую кожу и поджимает губы, потому что стыдно и страшно, что возможно «нельзя». — Я устал, Чонгукки, — выдыхает Мин. — Я всё сам сделаю, хён, — тут же отвечает младший. — Я обещаю, тебе понравится. Чонгук ползёт ладонями вверх, обходя соски, потому что хён этого не любит, пока не касается кончиками пальцев ключиц, еле заметно гладит их и опускается вниз до пупка, обводит средним пальцем. Он хочет поцеловать хёна, но знает, что ему это не понравится, так что терпит и облизывается, поддевает пальцами резинку шорт. — Удивительно, что ты такой медленный, — хмыкает Юнги, поглядывая из-под ресниц на младшего. Тот не отвечает, но Мин знает, что Чонгук делает всё, что нравится старшему. Мин чувствует, как дрожат руки у Чона от нетерпения, видит, как зрачки глаз туда-сюда двигаются, осознаёт, ведь у мелкого характер отличный от хёновского. Чонгук сглатывает и стягивает со старшего боксёры, улыбаясь уголками губ благодарно за помощь Юнги в этом, касается всё ещё холодными пальцами головки — Юнги вздрагивает от температуры и непривычности. Младший ведёт пальцами по выступающим венам медленно от основания до головки. — Хён, а можно? Чонгук знает всё и так. Он наклоняется вниз и вбирает в рот головку, отпускает и касается губами, ведёт по всему стволу. Юнги может сказать откровенно, что доводить его до разрядки таким способом у младшего очень хорошо получается, но он не любит говорить откровенно, так что только сглатывает и утыкается вспотевшим лбом в подушку. Чонгук уже сосёт, рукой помогает и смотрит вверх на реакцию хёна, а когда встречается глазами с ним, смущается и уводит взгляд. Мин ухмыляется, насколько позволяет состояние. — Ну всё, хватит, мелкий, — он гладит его по голове как бы «за хорошую работу», а потом кладёт на свою грудь, успокаивая. — Хён, я ещё хочу, — хныкает Чон, утыкаясь носом в хёновскую грудь. Юнги ту же руку на макушке оставляет, другой касается бедра младшего, таким образом, соглашаясь на большее. Только внутри всё равно что-то тревожное и беспокойное, как бы Юнги не старался это отложить. Когда Юнги кладёт под себя Чонгука, дыша ему в ключицу, младший взвывает от прикосновения хёна к себе, Мин ухмыляется довольно: какой же он ещё мелкий. Он снимает с него рубашку, аккуратно вешая её на стул, стоящий рядом, стягивает джинсы, сам раздевается. Мин пальцы ко рту Чонгука подставляет, на что младший раскрывает покорно и облизывает каждую фалангу, обсасывая. Юнги убирает руку, когда начинает чувствовать, что только от этого возбуждается, и касается пальцами сфинктера. Чонгук хныкает под хёном, извивается, как только его начинают растягивать. — Хё-ё-ён, — мычит он. — Ну, хё-ён… — Мы давно этого не делали, так что надо тебя как следует подготовить, — оправдывается Мин. Его пальцы плавно скользят внутри, растягивая медленно и тягуче. Чонгук прикусывает губу и получает нереальное наслаждение уже от этого. Дыхание на мгновение прекращается — Юнги трогает подушечками пальцев стенки, прикусывая нежную кожу на шее. У Чонгука все чувства обострены, он в Юнги хочет раствориться полностью, чтобы не существовало отдельно Мина Юнги и Чона Чонгука, чтобы были только они. Только вдвоём. Только вместе. Юнги входит, у Чонгука челюсть сжимается, пот по вискам течёт и ритм сердца сбивается. Он не знает, что этот Мин Юнги с ним делает, но он так сходит по нему с ума. Он начинает двигаться плавно, выбивать толчками из Чона жизнь, касается самой души и вырывает её, пряча в себе. Чонгук стонет, рыдает, молит, у него внутри бурлит жизнь, будто предчувствуя, что скоро она всецелостно перейдёт к другому — не чужому, а такому до боли родному. Юнги вырывает у него вздох, зацеловывает лицо, продолжает двигаться. Забирает у Чонгука всё себе: стоны, крики, слёзы, жизнь. Чонгук впивается в его плечи пальцами, дышит рвано. — Юнги-я, — выдыхает. Юнги крадёт даже этот выдох. — Юнги-я… Мин толкается в последний раз и заполняет Чонгука, утыкается в плечо и трётся носом. Это не уют, это что-то большее. Чонгук всего себя ему отдал, не пожалел. Он закрывает глаза и обнимает Юнги, будто обхватывает весь его мир.