Источник молодости

Пациентом Димочка, надо сказать, оказался образцовым: неукоснительно выполнял указания врачей, принимал препараты, безропотно сдавал анализы, питался исключительно полезными продуктами, много гулял. Сперанский с восторгом наблюдал, как меняется его фигура, постепенно округляется животик, придавая омеге сказочное очарование в глазах безнадежно влюбленного доктора. Только вот трогать это сокровище было запрещено, и только два исключения из правил существовали для Игоря: когда он по требованию будущего отца занимался с ним сексом, а это, к счастью, происходило почти каждый день, вернее, вечер, и затем, когда похолодало, омега потребовал совместных прогулок. Сперанский сначала обрадовался, но потом понял, что Дима банально боялся упасть на скользкой дорожке. Игорь начал жутко уставать – все же вторая работа, затеянная только ради получения места в общежитии, оказалась сильно выматывающей. Не столько даже тем, что была она тяжела, сколько тем, что требовала времени на подготовку. Он, конечно, пытался урвать часик-другой на основной работе, но все же в основном готовиться к занятиям приходилось ночью, и уже месяц Сперанский жутко не высыпался. Он был очень благодарен руководству университета за место доцента на профильной кафедре, за то, что комнату ему выделили незамедлительно, хоть и крохотную, но без жилья он не остался. Габариты помещения не позволяли хоть как-то расставить или разложить вещи, привезенные из своей квартиры, и они так и оставались в коробках, занимавших целый угол и без того небольшой комнаты, в которой из обстановки были кровать, письменный стол и маленький двухстворчатый шкаф. - Ты слышал, что я сказал? – раздраженно дернул Димочка Сперанского за рукав. - Прости, задумался, - покаянно произнес тот и повернулся к омеге, - слушаю. Дима открыл было рот, чтобы наговорить гадостей по этому поводу, но взглянув на доктора в красноватых лучах заходящего солнца, передумал. Как-то неважнецки тот смотрелся на фоне местных красот. Двух- или трехдневная щетина явно не была данью моде, шея почему-то показалась странно тонкой, хотя, может быть, это впечатление было обманчиво и создавалось за счет слишком большого ворота свитера. - Я говорю, что твое отродье сегодня зашевелилось, - медленно и раздельно повторил он, глядя за реакцией Сперанского, и она, реакция, не подкачала: лицо озарилось такой радостью, что на миг Димочке показалось прекрасным, и стало немного завидно этой радости, совершенно недоступной для его понимания; и он мстительно добавил, - а может, оно и не твое отродье совсем, и ты зря денежки потратил. Игорю жутко захотелось двинуть кулаком в лицо этому гаду, который сумел испоганить самый прекрасный момент его жизни, но он с большим трудом сдержался: бить слабого, да еще беременного парня было противно его воспитанию. Они молча двинулись вперед и ходили по дорожкам больничного парка еще какое-то время, пока вокруг не стало совсем сумеречно и начали зажигаться фонари. Сперанский проводил омегу до его палаты-люкс, которую скорее можно было сравнить с хорошим гостиничным номером, и стал было прощаться. - Что, и чаю не попьешь с нами? – поднял бровь Дима, многозначительно поглаживая себя по заметному уже животику. – А еще мог бы попросить разрешения животик потрогать, чтобы ощутить «биение новой жизни», - ёрничал омега, явно кого-то передразнивая. - Позволишь? – послушно подыграл Игорь, несмотря на то, что совершенно точно знал, что это самое первое шевеление может ощутить только сам Димочка, а никак не он – эмбрион был еще слишком маленьким, чтобы это было возможно. Омега долго молчал, кривя губы и разглядывая Игоря сквозь полуопущенные ресницы. - Вот трахать будешь и щупай сколько хочешь, - наконец выдал он. – Сначала помоги душ принять, - приказал омега. Сперанский мысленно выругался – домой он попадал при таком раскладе в лучшем случае только к двум ночи. В ванной они провели больше часа. Омежка капризничал и требовал то потереть спинку, то помассировать стопы, но, наконец, позволил вытереть себя и отнести на кровать. Игорь свалился рядом. Кому бы сказать, так никто бы не поверил, что рядом с красивым и желанным в общем-то мальчиком, который только и ждет, когда твой член заполнит его попку, можно мечтать о том, чтобы поспать. Дима повернулся на бок, соблазнительно оттопыривая пятую точку. Сперанский вздохнул, укладываясь рядом и молясь, чтобы организм не подвел, а то этот сучонок своими насмешками вообще в импотента превратит. Самое плохое было в том, что целоваться он по-прежнему не желал. - Что-то не вижу бурного энтузиазма, - Димочка повернулся к нему, насмешливо сверкая зелеными глазами. Сперанский промолчал, пытаясь рукой принудить полувставший член к более явной демонстрации желания. Омега хмыкнул и, облизнувшись каким-то совершенно пошлым образом, взял в рот. Игорь задохнулся от остроты нахлынувших ощущений, член сразу взбодрился и налился кровью так, что стало немного больно. - Теперь давай ты меня ублажай, - хохотнул Дима, выпуская головку члена изо рта. Сперанский протестующе замычал, но его утешающе похлопали по бедру, и омега улегся рядом опять на левый бок, спиной к нему. Обнимая, как и обещал, парня поперек живота, поглаживая восхитительно гладкую кожу, которую Димочка по три раза на день мазал питательным кремом, чтобы ни в коем случае на ней не осталось безобразных растяжек, Игорь на минуту представил, что они настоящая семья… От этого стало так сладко, захотелось настоящей нежности, и он, почти не контролируя себя, прижался губами к шее в том месте, где она переходила в плечо. Омега вздрогнул и застонал. Игорь испуганно дернул головой, не желая нарываться на очередную отповедь, и постарался поскорее довести парня до оргазма, помогая одной рукой, а кончиками пальцев другой, выписывая странные узоры по выпуклой поверхности. Дима лежал не шевелясь, отходя от острого оргазма, плавящего мозги и внутренности. Почему так хорошо было с этим Игорем, он не знал, списывая на свое состояние. И сцепки эти каждый раз добавляли к и без того ярким ощущениям какую-то нотку, отдаленно напоминавшую тоску по чему-то далекому, неизведанному или несбывшемуся. В эти несколько минут было странное чувство единения, единого целого, и омегу это пугало до чертиков, заставляя выпускать колючки, защищаясь. Сегодняшний секс в корне отличался от того, что было раньше. С одной стороны вроде бы Игорь и не хотел никакого спаривания, и Димка уже почти был готов пойти ему навстречу, отправив домой, и обойтись вибратором, но природная вредность не позволила… А сейчас он лежал и ждал, когда закончится сцепка, боясь повернуться, и чувствовал он странную растерянность, столь не похожую на его обычное состояние здорового эгоизма и пофигизма. Партнер продолжал неподвижно лежать, перекинув руку через Димкин живот и по окончании сцепки, тот, взвинченный гормонами и непонятными ощущениями до состояния тихого бешенства, резко отстранился и повернулся, чтобы высказать все, что думает по этому поводу, но наткнулся на умиротворенное лицо спящего человека. Смертельно усталого человека. Ярость незаметно сама собой отступила, омега нахмурился и накинул одеяло на них обоих. Ладно, пусть спит, решил он, подавляя желание заехать локтем в печень и отправить спать если и не домой – жалко же – так хоть на диван в другую комнату. Месяца через полтора ребёнок начал активно шевелиться. - Он меня запинал, - зло жаловался омега Игорю. – Эта тварь желает слышать твой голос и успокаивается, только когда ты его гладишь! Сперанскому пришлось практически переселиться в палату к будущему отцу, ложиться рядом и нежно поглаживать весьма округлый животик, чтобы маленький монстрик угомонился и дал отдохнуть родителю. Теперь, когда он стал больше высыпаться, организм реагировал на беременного и оттого безумно притягательного омежку совершенно определенным образом, только теперь уже тот старался избегать близости. Порой Игорю за неделю не перепадало ни разу. Оставалось выжидать, когда строптивое и вредное чудовище заснет, и утыкаться носом в безумно соблазнительную шею и почти невесомо прикасаться губами к местечку возле уха, боясь разбудить. За пару недель до родов характер омежки испортился окончательно. Он только что и делал, что ругался и ныл, ныл и ругался. - Если бы знал на что подписываюсь, ни за что бы не согласился, - злобно пыхтел он, пытаясь устроиться поудобнее на кровати. - Скорей бы родить этого выблядка! Выспаться хочу нормально, вымыться хочу по-человечески! Домой хочу! Сперанский молчал, понимая, что вякни он сейчас хоть слово утешения, и мало никому не покажется. Как врач он прекрасно понимал, что дело и в гормонах, и в страхе, но как человеку было обидно и неприятно. Дима остро ощущал свою непривлекательность и психовал. Огромное пузо, которое разве что на нос не лезло, походка как у гуся вперевалочку… Последней каплей была необходимость мочиться сидя, как женщина – он просто не мог иначе попасть в унитаз. Проклиная себя за наивность и глупость, он срывался на Сперанском, злорадно наблюдая, как каменеет у того лицо при очередной порции высказанных гадостей. Потом в глубине души жалел о несдержанности, но все повторялось раз за разом, по кругу. «Ничего, - успокаивал себя Дима, - немного осталось. Вот разрожусь, оставлю отродье папаше и дома отосплюсь, отдохну и…» Насчет «и» он как бы стыдливо замолкал, даже самому себе не признаваясь, что скрывается за многозначительной мысленной паузой. Схватки начались внезапно за три дня до срока в четыре часа утра. - Вставай, - пихнул омега локтем ничего не понимающего со сна Игоря. – Врачей зови, бестолочь, - прикрикнул он, корчась от боли. Сперанский вскочил, бестолково засуетился, вот уж истину говорят, что когда лично тебя касается, то разум уходит в отпуск, но все же сообразил нажать кнопку вызова. Дмитрия увезли на каталке, а Игорь остался ждать новостей в палате – ему обещали сообщить сразу же. Дежурный врач попытался было пригласить Сперанского на сами роды, но услышал от парня много разных нецензурных слов и в адрес себя, и в адрес Игоря, покраснел и махнул рукой: раз роженик не желает, то так тому и быть. Время тянулось бесконечно. Игорь не мог себя заставить ни посмотреть новости по телевизору, ни почитать. Иррациональный страх одолевал и нервировал до невозможности. - Ну сколько ж можно-то?! – стучал он кулаком в стену, на самом деле прекрасно зная, сколько часов занимают первые роды и как долго потом приводят в порядок малыша и самого новоявленного отца, но нервы, нервы просто не выдерживали. Спустя, кажется, вечность, телефон на прикроватном столике зазвонил. Как в тумане Сперанский подошел к нему и медленно поднял трубку. - Алло. Бодрый голос на том конце провода сообщил, что у него мальчик, рост… вес… Но вот возникли некоторые осложнения, и не мог бы господин Сперанский спуститься в родильное отделение в бокс номер семь? Господин Сперанский конечно же смог и спустился практически бегом с четвертого этажа на первый, накрутив себя уже до почти невменяемого состояния и нарисовав перед мысленным взором кучу возможных осложнений, которые могли возникнуть в процессе родов и привести к самым разным последствиям. Вплоть до летальных… Конечно же в сам бокс в уличной одежде его не пустили. Пришлось надевать специальный халат, бахилы, и только тогда перед ним распахнулись двери. Навстречу устремился врач. - Простите, господин Сперанский, это наша вина, но что делать в такой ситуации, мы не знаем. Видите ли, медсестра не была предупреждена, что ребенок контрактный и что его не надо давать отцу. Она действовала по инструкции, и вот, - он показал рукой куда-то в угол. Игорь посмотрел в указанном направлении: там в углу на корточках, прижимаясь спиной к стене, сидел Дима, сжимая в руках кулек с ребенком, и злобно сверкал глазами. - Если кто-то пытается приблизиться, он рычит, - пояснил врач. – Мы не знаем, что делать. Сперанский потёр рукой небритый подбородок – он тоже не знал, что делать, но фокус состоял в том, что традиционно оставлять его на несколько дней в клинике до выписки было нельзя: все равно никого не подпустит и загнется от обезвоживания и истощения. Надо как-то забрать его домой, что ли, только бы послушался. Уговорить удалось только к вечеру, когда уставший и почти ничего не соображающий омега согласился поехать домой к Игорю и поверил его обещаниям не забирать пока ребенка. Для этого, правда, пришлось написать расписку и позвать главврача, чтобы он ее заверил в присутствии свидетелей, и только тогда Дима с трудом поднялся на ноги из своего угла и сделал пару неуверенных шагов навстречу. Нянечка принесла одежду и, быстренько обрядив строптивого омегу в его шмотки, выпроводила наружу, где уже ждал Игорь, успевший вызвать такси и давший распоряжение няне, которую нанял для ухода за новорожденным сыном, подготовить все необходимое к их незапланированно раннему приезду. Дима осторожно вошел в комнату, принюхиваясь. Пахло старой бумагой и детской присыпкой. Он огляделся – комната была совсем небольшой. Справа от двери громоздились коробки, чуть дальше стояла не слишком широкая кровать, у окна письменный стол, сейчас превращенный в пеленальный. Напротив взрослой кровати у противоположной стены стояла детская кроватка, утопающая в пене белых кружев, и стул, на котором стопкой были сложены детские вещи. - Я не думал, что... - начал Игорь, но замолк на середине фразы. – Располагайся, в общем, - закончил он не тем, чем начал. - Я пойду раздобуду что-нибудь на ужин. Чай и кипятильник в ящике, вода в бутылке на окне. Игорь вышел, а молодой отец неловко, боком, опустился на кровать, не выпуская малыша из рук. Огляделся. Нищенская обстановка никак не вязалась с образом уверенного в себе и абсолютно непрошибаемого доктора. Какого черта он приволок его и ребенка сюда?! Ну ладно, он величина незапланированная, а к малышу готовились, ждали – вот же кроватка, памперсы, бутылочки… А как же фраза, что у его сына будет самое лучшее? Как-то не вязалась обстановочка с этим самым «лучшим». - Вот, удалось достать только это, - вошедший Сперанский положил на кровать пару упаковок с йогуртом и пачку творога. – Завтра будем налаживать быт, а сейчас отдыхать надо. Ночь на дворе. Дима молча открутил крышечку у полулитровой бутылки питьевого йогурта и жадно, буквально в несколько глотков, осушил ее и только потом спросил. - А что, получше местечка для ребенка не нашлось? - Видишь ли, - спокойно ответил Игорь, - мне пришлось продать квартиру для выполнения условий контракта, поэтому пока так, - он порылся в ящике стола, достал маленькую плоскую бутылочку дешевого коньяка и, приподняв ее в шутливом тосте, продолжил, - ну, за новую жизнь! Дима лежал в постели, прислушиваясь к дыханию сына. Так странно, что у него есть ребенок. То, что начиналось как авантюра чистой воды и попытка заработать много денег, сразу ударило по нему рикошетом самым ужасным образом. Он так не хотел никаких детей, что был уверен, что с легкостью сможет отказаться, забыть, не вспоминать. Возможно, оно так бы и было, но медсестра, которая просто не знала, что такое может быть, взяла и дала ему в руки малыша. Он помнил свою растерянность там: зачем?! Но сладкий запах крохотного детского тельца уже проник в кровь, отравляя собой каждую клеточку, вызывая непреходящую зависимость. Сын! Он вдруг стал средоточием вселенной, ее центром. Крохотный ротик, ищущий что-то, он помнил как с изумлением смотрел на то, как вертит малыш головой, ища что-то, и недовольно кряхтит, не находя. И голос медсестры, которая строго прикрикнула, чтобы он дал ребенку грудь… и все, связь закрепилась, не разорвать… Только вот сам все испортил. Проклятый контракт! Он так стремился обрубить все концы, чтобы никто, ни одна сволочь не могла связать их воедино, что теперь не видел никакого выхода. Еще бы! Контракт составлял лучший адвокат и поэтому у Димочки нет сейчас ни единого шанса остаться с ребенком. Ни один суд не сможет изменить это. В любой момент его могут попросить покинуть помещение… Омега прислушался к дыханию малыша и ласково провел пальцем по рыжевато-каштановому пушку на его голове. Сын! Похож на него, только глаза неизвестно какие будут. Пока они, как у всех малышей, серо-голубые. Хорошо бы зеленые – это красиво, но и карие, как у второго отца, тоже ничего. Омега прислушался к возне возле кровати – там на полу лег спать Игорь. Черт побери, как же не хватает его теплого тела рядом, руки поперек живота и нежных губ за ухом, которые целовали его каждый вечер, как только их владелец думал, что Дима заснул. А он не спал, ждал, как дурак, этой невинной ласки, от которой становилось так тепло на душе и засыпалось легко и снились лёгкие, приятные сны. Черт побери, не хватало даже этого ужасного, обрыдшего огромного живота, который позволял ему на самом деле так много: чувствовать себя нужным, быть почти любимым. А сейчас вокруг только пустота. Он не нужен, лишний… Глухое отчаяние накрыло с головой, прорываясь неожиданными рыданиями. Он, который виртуозно научился выжимать из себя слезы, играя на чувствах других, сейчас рыдал навзрыд. Оказывается, плакать по-настоящему - это так горько. И больно.