Солнце в сером омуте

Не сказать, что Гриммджо было совсем уж скучно. Впрочем, особого веселья он тоже не испытывал. Он пребывал в состоянии, не похожем ни на скуку, ни на апатию, ни уж тем более на депрессию. Последнее, как он сам считал, было ему совершенно не свойственно, будто собственный взрывной характер и поистине баранье упрямство не позволяли ему допускать даже мысли о чём-то подобном. Чувства, которые обычного человека превращали в тряпку, были ему столь же чужды, как вода огню. Гриммджо легко раздражался, был жутко нетерпелив и ещё больше упрям. Однако, несмотря на всё это, он умел ждать. А сейчас иного выбора у него и не было – и он ждал, коротая время, как умел. Как и многие студенты, на каникулах он ложился спать почти под утро, просыпался ближе к обеду или даже к вечеру, не особо задумываясь над тем, какой наступил день. Как правило, ночью его тянуло на действия, и он занимал себя упражнениями и повторял приёмы рукопашной борьбы, которым обучался в разных клубах ещё в детстве. У него была довольно обширная база: дзюдо, каратэ, капуэра, даже акробатика – это позволяло ему при желании буквально летать по дому, круша всё, что попадётся по пути. При желании. На деле же Гриммджо ничего подобного не творил, считая, что любой идиот сможет разгромить дом, изображая человека-паука, а вот размахнуться так, чтобы не снести ничего лишнего, получится только у наблюдательного, собранного человека с отличной реакцией. Так что во время своих ночных тренировок он ничего не ломал и не крушил, стараясь не создавать шума. Хотя иногда очень хотелось. Но всё-таки, хоть его и считали совершенно неуправляемым беспардонным типом, он имел совесть и понятие о морали, которые не позволяли ему да вот хотя бы шуметь ночью. Гриммджо жил один в довольно большом двухэтажном доме. В нём жили его родители до переезда в Америку, и он, хоть и не хотел это признавать, был рад, что дом не был продан. Это странное совпадение… Будь Гримм чуть более романтиком и чуть менее реалистом, он бы сказал, что это судьба. Слишком много факторов сложились так, будто именно здесь он должен быть: пустующий до его приезда дом, программа обмена студентами, предложение продолжать учебу в Ямамото, встреча с Куросаки Хичиго… На фоне последнего фактора все остальные казались несущественными. Они просто меркли. Встреча с этим странным парнем будто стала той самой точкой, ради которой было написано огромное предложение. Даже все его занятия боевыми искусствами, казалось, были начаты только ради того, чтобы он в итоге мог хорошенько отметелить Хичиго и вскоре после этого за синяками и ссадинами разглядеть в нём нечто большее, чем бесящая его ухмылка. Родительский дом, программа и прочие формальности, которые должны были стать решением его дальнейшего существования, оказались лишь подготовкой к действительно решающему событию. Это могло показаться лишь капризом, странным и надуманным, пришедшим на ум Гриммджо от скуки, но сам он был уверен на сто пятьдесят процентов, что оказался здесь только ради Хичиго. Почему был уверен? Потому что никогда не испытывал ничего подобного. Никогда не ощущал себя настолько пустым, будто где-то в его теле образовалась черная дыра, в которой постепенно растворялись все его представления о жизни и чувствах. И уж тем более он никогда не чувствовал при всём этом такой парадоксальной наполненности и завершенности. Никогда, ни разу ещё он не чувствовал зависимости от одного единственного человека. У него были любовники, как девушки, так и парни, но ни одного из них он не считал незаменимым – если кто-то из них вдруг решал проявить характер и проигнорировать его животную страсть, тому замена находилась практически мгновенно. Гриммджо ненавидел букетно-конфетные периоды, считая это полным бредом. Ещё со средних классов, точнее лет с пятнадцати, когда он уже был высоким и имел отточенное тренировками тело, он знал, что его хотят, и не признавал ломания и игры в романтику. Он был предельно прям и честен в своей позиции: «я хочу тебя, ты хочешь меня – зачем терять время?» - и ни к кому не привязывался. Все, кто до этого были с ним, вызывали в нём лишь похоть. Никого из них ему не хотелось присвоить, а вот присвоить его хотели многие. Шутка ли? Ещё до того, как начал красить волосы, он выглядел чарующе-дико, двигался со свойственной ему грацией и мог одними лишь глазами невероятно яркого сапфирового цвета выразить всё, что чувствует. Со стороны могло показаться, что Гриммджо не имеет понятия о принципах и морали, на деле же он знал об этом гораздо больше, чем все те, кем он в своё время воспользовался – совершенно так же, как воспользовались им. Он никогда не зажимал в тёмном углу девушек или парней, ведущих себя целомудренно и скромно, не нарывающихся на одноразовый секс. Конечно, в Америке это сложно было заметить кому-то, кроме него, ну и ещё парочки наблюдательных людей – молодёжь в американских школах, колледжах и университетах была гораздо более испорченной, чем молодёжь в той же Японии. Там было не так уж много действительно скромных ребят, а основная масса, воспитанная попсовыми программами о пошлостях и сексе, откровенно нарывалась на отношение к себе, как к шлюхам. Гриммджо был на порядок умнее их и прекрасно понимал, что делает. Он открытым текстом говорил тем, кто вызывал в нём похоть, что хочет их. А как не хотеть, когда ты молод, у тебя бушуют гормоны, а перед тобой только и делают, что крутят голыми задницами и грудями, пошло облизывают губы и смотрят с неприкрытым вожделением? Гриммджо был честен в своих чувствах, и всегда говорил, что «хочет». Он никому и никогда не обещал любви, и не говорил «люблю» ни в шутку, ни в моменты, когда содрогался в оргазме. Сказав «хочу» и получив то, что хотел, он забывал об этом. Ему редко хотелось провести больше одной ночи (или одного раза) с одним и тем же человеком. Просто кто-то был более интересен, и с ним хотелось попробовать больше, чем с другим. А вот повторения опыта с ним хотели многие. В основном те, кто не отдавался ему полностью, а больше старался присвоить, привязать его к себе. И они искренне не понимали, почему им в этом отказывают. Недовольных было много, дело нередко доходило до драк. И, как ни странно, драки частенько затевал Гриммджо – точнее, он наносил первый удар. Подраться он действительно любил. Его многочисленные тренировки позволяли ему играючи расправляться даже с мощными игроками в регби, которым могла нажаловаться очередная «брошенная» Гриммом девушка, за счет ловкости и выносливости. Однажды ему довелось драться с отцом одной из таких «жертв». Сердобольный папаша, поверив в то, что наплела ему про Гриммджо дочурка, выставив его чуть ли не маньяком-насильником, пришёл в школу (кажется, это был одиннадцатый класс, и парень отказался пойти с девицей на выпускной после того, как они провели ночь вместе) и нашёл обидчика дочери на поле во время урока физкультуры. Гриммджо, будучи действительно умным человеком, пропустил первый удар, а потом загонял горе-отца так, что тому стало тяжело дышать, не нанеся ему сколько-нибудь заметного урона. На него тогда подали в суд, который, к слову, был им выигран: девушку он не насиловал, отказ пойти с ней на выпускной нельзя назвать преступлением, отца девушки он не избивал и даже пострадал от его удара – кожа на губе лопнула и на скуле остался синяк и ссадины. К слову, вся потасовка была снята от начала до конца на телефон одной девушкой, каких Гриммджо относил к по-настоящему скромным и милым людям. Эта запись стала неоспоримым доказательством его невиновности. В последствии он пригласил эту девушку на выпускной. В благодарность, по-дружески. Она согласилась, ведь Гримм ей, в общем-то, нравился. А он в свою очередь надеялся, что для выпускного она не выберет слишком короткое и открытое платье, иначе, как он думал, она будет ни чем не лучше тех пошлых девиц, на которых он уже насмотрелся. Они неплохо пообщались до бала, он узнал её имя (что, в общем-то, обычно не делал) – Кейси. Когда заехал за ней, он был приятно удивлён её наряду – длинному синему платью без блёсток, глубокого декольте и голой спины, с прозрачными лёгкими рукавами и аккуратно убранным волосами. В тот момент он понял, что не ошибся в этой девушке. Гриммджо привёз её на бал, где с удовольствием танцевал с ней, даже не пытаясь приставать и прижиматься плотнее необходимого, и ухаживал без малейшего намёка на пошлость. Девушки, которых Гриммджо также обломал с выпускным, завидовали и бесились, их кавалеры, которые на деле не были желанной парой, злились и на него, и на своих спутниц. А ему было всё равно. Он действительно наслаждался вечером в хорошей компании. После, провожая Кейси домой, он честно ответил на все её вопросы. - Почему ты так поступаешь с ними? – спросила она, немного беспокоясь о последствиях, но интерес пересилил страх. - Потому что они напрашиваются на такое отношение, - ровно ответил Гриммджо. - Чем же? – недоуменно нахмурилась девушка. - А ты внимательно рассматривала их? – хмыкнул Гримм. – Как к ним относиться, если их юбки короче трусов, а сиськи практически вываливаются на улицу? - То есть ты судишь их по одежде? – предположила Кейси, немного краснея. - Не только, - качнул головой Гриммджо. – Они и ведут себя соответствующе. - Они сами тебя соблазняют? – озвучила догадку девушка. - Именно, - хмыкнул он, красиво выгнув бровь. - Ладно, - качнула головой Кейси. – Наверное, мне в силу моей женской природы сложно в это поверить. - Просто ты не такая, как они, - сказал Гриммджо. – Ты по-настоящему скромная целомудренная девушка. Ты не любишь оголяться. Будь это не так, мы бы вряд ли сейчас так мило беседовали, поверь мне. А другие в большинстве случаев ведут себя, как шлюхи, и иного отношения к себе вызвать не могут. И не смогут, пока не станут скромнее, умнее и не обзаведутся чувством собственного достоинства. - Даже так, - вздыхает девушка. – А ты не жалеешь, что спал с ними? - А ты жалеешь, когда съедаешь конфету, которой тебя сначала соблазнили, а потом просто угостили? – усмехнулся Гриммджо. Кейси сначала задумалась, потом рассмеялась. - Знаешь, - сказала она. – Я почему-то подумала, что тебе нужен человек, похожий на тебя, но в то же время противоположный тебе. Гриммджо непонимающе уставился на неё. - Ой, прости, - спохватилась девушка. – Я сама не поняла, что только что сказала. Он нахмурился, неожиданно для себя глубоко задумавшись о её словах. Быть может, она права. Если вспомнить, он никогда не стремился начать постоянных отношений с кем-то, вроде Кейси – с кем-то скромным, о ком хотелось бы заботиться… Он отвлекался на тех, кто откровенно соблазнял его, и считал, что ему, в общем-то, и не нужны продолжительные отношения. К тому же, статус блудного кота прочно закрепился за ним и постоянно напоминал о себе. Однако в этот вечер его восприятие несколько изменилось. Он осознал, что ему понравилось просто чувствовать себя частью пары. Пусть это и было как будто не для него, и он быстро забросил эту мысль куда подальше, но она крепко засела в подсознании, оказывая влияние незаметно, почти неощутимо. - Я, может быть, ещё подумаю над этим, - серьёзно сказал он. Гриммджо на секунду забеспокоился, не устроят ли какую-нибудь пакость его обиженные пассии Кейси в ближайшее время – их расшатанная психика была способна на любой поступок, - но она, сменяя тему, сказала, что уже завтра уедет в другой город, где будет учиться на режиссёра. Гримм вздохнул спокойно. Вскоре он пожелал ей удачи, поцеловал руку на прощание и больше её не видел. Даже после этого у него было много любовников, с которыми он попробовал всё, что пришло на ум. Иногда он вспоминал эти эксперименты, но никогда не вспоминал людей, с которыми он их осуществлял. Эти парни и девчонки были похожи друг на друга – все они были пошлыми и готовыми на всё ради возможности прикасаться к его телу. Никто из них не любил его, как и он не любил никого из них. Он и не знал, как это – любить. Но догадывался, что с ним этого ещё не было. А сейчас он знал только то, что с тех пор, как он покинул дом Куросаки, где провёл почти весь день в компании Хичиго, у него больше не было связей на одну ночь. Он изменился слишком неожиданно для себя. Он просто перестал обращать внимание на оголенных девиц и парней с вертлявыми задницами, перестал замечать их масляные взгляды, подмигивания и прочие знаки внимания. Перестал, он просто не видел их – перед его мысленным взором стоял образ странного парня с легкой ухмылкой, которая больше не раздражала, теперь она и ухмылкой вовсе не казалась, а напоминала грустную улыбку. Хичиго был непонятен и интересен ему, подобно необычной головоломке. Он сильно отличался от всех, кого он знал. Парень точно не был пошлым – Гриммджо заметил бы это мгновенно. Он был просто… Просто взгляд сам приклеивался к нему. Его хотелось изучать, рассматривать, трогать. И он стал смотреть на него при всякой возможности так долго, как только было можно. Гримм хотел подойти к нему, но всегда останавливался, раздражаясь на пустом месте. Впервые он не знал, что сказать, с чего начать разговор, не знал точно даже собственных намерений. Хичиго стал его навязчивой идеей. Ему просто хотелось понять себя, понять, какая сила так влияет на него, так тянет к этому парню и отгораживает от него же. Прошло два месяца прежде, чем Гриммджо немного успокоился. Прошло почти полгода прежде, чем он решил попытаться выбросить образ Хичиго из головы. Следующие полтора года он постоянно думал о Хичиго и постепенно приходил к пониманию, что хочет его так, как никого и никогда не хотел. Именно его – и никого больше. Он не искал утешения в руках кого-то, кто не является Хичиго, он даже не пытался его заменить. Он осознал это особенно ярко последние два месяца. И в этот день, проснувшись после очередной ночной тренировки и лежа на расправленном диване в гостиной, он в который раз представлял Хичиго рядом с собой. В его пальцах дымилась недокуренная сигарета, и тонкий дымок с её кончика, устремляясь вверх, расщеплялся, создавая причудливые образы на фоне залитого светом окна. Гриммджо неотрывно смотрел на пляску дыма в оранжевом воздухе, но не видел ничего. Он вспоминал, с чего всё началось, и надеялся (хоть и не собирался признаваться в этом даже себе), что скоро будет найден выход из сложившейся ситуации. Ни о ком раньше он не думал так долго, никто раньше не вызывал в нём таких чувств. Гриммджо никому бы ни за что не признался в том, что с ним творится в последнее время – в том, как сладко замирает сердце, когда он представляет сонные золотисто-карие глаза и лёгкую улыбку, как он млеет, представляя, что тёплые руки с длинными пальцами прикасаются в его коже, как возбуждается от одной мысли о беззащитной шее под своими губами. Ему хочется присвоить Хичиго себе. И без остатка отдаться ему. Но где-то там, на подсознательном уровне, он испытывает страх, сильнее которого не испытывал никогда – страх, что он окажется ненужным. Гриммджо не было скучно, он не испытывал апатии и не пребывал в депрессии. Он просто был влюблён, хотя и не осознавал этого до конца. Он испытывал сомнения и страхи, которые были знакомы всякому влюблённому человеку. Он совсем не хотел оказаться отвергнутым и не собирался сдаваться, хотя бы потому, что сдаваться – не в его характере. *** Тенсе казалось, что он всё ещё спит, хотя ощущения, такие дурманящие, тягуче-сладкие, были слишком реальными, чтобы быть сном. Он явственно чувствовал осторожные прикосновения сильных рук к своей коже, слышал тихий плеск капель, звонко разбивающих водную гладь, и стук сердца, бьющегося так близко, буквально под ладонью. Ему не хотелось шевелиться, чтобы ни дай бог не развеять эту истому, обволакивающую разум и тело. Сонное сознание медленно прояснялось, а ощущения не исчезали. Глубоко вздохнув, Тенса заставил себя приоткрыть глаза. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, где же он находится. В собственной ванной, как оказалось, и более того – в ванне, наполненной чуть теплой водой, да и не один, к тому же. Сердце пропустило пару ударов, когда Тенса осознал свое положение. Он был не просто не один в ванне, он буквально лежал на Ичиго, деля с ним это небольшое пространство, устроив голову у него на груди, почти что сидя у него на бёдрах и слабо упираясь коленями в деревянный бортик. Теплые руки аккуратно оглаживали его плечи, растирая по ним капли воды, а сухие губы слегка касались его лба, и Тенсе казалось, что он может сойти с ума от счастья. Снова. Потому что Ичиго не ушел. Сделав над собой усилие, Тенса упёрся руками в дно ванны и медленно приподнялся, чтобы увидеть любимые глаза. Они оказались слишком близко. Два взгляда – томный серых глаз и слегка взволнованный медово-карих – встретились, и парни на несколько секунд забыли обо всём. Забыли, как дышать, как говорить, как двигаться. Всего на несколько секунд. - Доброе утро, - немного растерянно произнес Ичиго почти шепотом, нарушая кристальную тишину, воцарившуюся в этой маленькой комнате. Его волновало несколько вопросов, которые казались ему жутко важными на данный момент и которые он собирался озвучить в скором времени. А Тенсу не волновало ничего, кроме теплого дыхания, коснувшегося его губ, когда Ичиго сказал два неприметных слова. - Доброе, - согласно выдохнул он перед тем, как слегка податься вперёд и украсть свой первый утренний поцелуй. А когда в животе возникло уже знакомое тянущее чувство, он подумал, что Ичиго, пожалуй, задолжал ему тонну поцелуев. Что ж, у него будет время рассчитаться. Этот шаг Тенсы показался Ичиго несколько неожиданным, но он ответил на поцелуй так, будто только этого и ждал. Если до этого он и ощущал некоторую неловкость и смущение, то теперь отпросил эти чувства, как балласт, мешающий подняться на неведомые высоты. Он немного вытянулся и привстал, чтобы Тенсе не пришлось нависать над ним, и тот сразу же обвил руками его шею. За нехитрой лаской, действующей на тело, как наркотик, Зангецу и сам не заметил, как сменил положение на более удобное – перекинул одну ногу через бёдра Ичиго, буквально оседлав его, и прижался теснее. Куросаки судорожно вздохнул и, прервав поцелуй, обеспокоено посмотрел на Тенсу. - Ты как? Не больно? Зангецу не сразу понял, что он имеет в виду, но вскоре, почувствовав сильные руки на своих бёдрах, приметил некоторые изменения. Больно не было, но появилось не самое приятное тянущее ощущение пониже спины – только и всего. Волноваться было не о чем. Однако Ичиго волновался и смотрел на него несколько напряженным взглядом, ожидая ответа. - Нет, - тихо сказал Тенса. – Всё хорошо. Напряжение, омрачающее взгляд медово-карих глаз, сошло на нет. - Слава богу, - выдохнул Ичиго. Он очень боялся, что после случившегося Тенсе будет плохо. Но тому было с точностью до наоборот. Горячие грубоватые руки, мягко массирующие его кожу, заставляли думать о том, что произошло несколько часов назад, и вспоминать обжигающие ощущения, которые практически свели его с ума. В животе вновь скрутился тугой узел возрастающего возбуждения, голова стала лёгкой, пальцы рук будто онемели, и Тенса, даже если бы попытался, не смог этого скрыть – слишком уж близко он к Ичиго, слишком открыт, слишком искренен в своих чувствах и желаниях. И, так уж вышло, что он хочет быть к нему еще ближе, как только это возможно. Застыдившись своей реакции, он крепче обнял Ичиго за шею и прижался щекой к его волосам. Он боялся пошевелиться и надеялся лишь на то, что Ичиго не подумает о нём плохо. Куросаки вздрогнул, почувствовав возбуждение Тенсы. Реакция собственного тела не заставила долго ждать – в животе вновь сладко скрутило, по венам потёк томный жар. Через несколько секунд Ичиго, приведя мысли в относительный порядок и поняв, что он совсем не против того, чтобы повторить утреннее действо, ласково погладил парня по спине и прижал его плотнее к себе. Тенса тихо простонал и упёрся лбом ему в шею. От одного лишь осознания того, что это происходит в реальности, а не во сне, у него появлялось ощущение, будто он попал в рай, где существует только блаженство. Как завороженный, он поцеловал выпирающую ключицу Ичиго и погладил пальцами его плечи, а вскоре почувствовал давление на бёдра и, поддавшись ему, опустился вниз. Куросаки тут же вновь прижал его плотнее к себе, чтобы дать им обоим почувствовать, насколько они возбуждены. Тенса тихо охнул, вздрагивая, будто ему стало холодно, и рефлекторно качнул бёдрами, потераясь изнывающей плотью о прохладную кожу. Хотелось громко простонать, но он заставил себя сдержаться, прикусив костяшку пальца и вжимаясь в Ичиго так, будто хотел слиться с ним в единое целое. А тот на пару секунд замер, поддаваясь растекающемуся по телу удовольствию и распаляющейся страсти. Ему вновь до одури захотелось войти в жаркое податливое тело, но он лишь стиснул зубы, тяжело вздыхая – краем уплывающего сознания он понимал, что надо дать Тенсе передохнуть от подобных действий. Хоть ненадолго. А пока можно сделать несколько иначе. Запустив руку в тёмные влажные волосы, Ичиго несильно потянул за них, вынуждая Тенсу с тихим стоном прогнуться назад. Куросаки словно в бреду рассматривал точеную фигуру в своих руках, и взгляд его темнел от возбуждения. Свободная рука начала оглаживать всё, до чего могла дотянуться – плоский живот, грудь, затвердевшие соски, изогнутую спину, - а губы накрыли приоткрытый рот, начиная долгий жаркий поцелуй. Тенса жмурился от удовольствия, цепляясь за крепкие плечи и чувствуя внизу живота сильную пульсацию, заставляющую хотеть большего. Он ощущал и то, как пульсирует член Ичиго, и почти задыхался от сладостного онемения, охватившего тело. Поэтому он упустил момент, когда губы Куросаки завершили поцелуй и принялись терзать его соски, разжигая ещё большее желание, а сильная рука обхватила его плоть вместе с плотью Ичиго и медленно сжала, буквально выжимая из него волю на пару с протяжным стоном. Тенса дрожащими пальцами слабо вцепился в рыжие волосы и рефлекторно качнул бёдрами, стремясь к ещё большему удовольствию. Ичиго начал неспешно водить рукой по всей длине, наслаждаясь рваными вздохами Тенсы и близостью с ним. Всё это было необычно и непривычно, но не вызывало никакого отторжения. Ему хотелось довести Тенсу до исступления, заставить его извиваться от наслаждения в своих руках и сотворить с ним ещё кучу вещей, о которых раньше ему стыдно было даже подумать. А вместе с этим хотелось просто смотреть на него, прикасаться осторожно и ласково, быть рядом, оберегать, лишь бы больше никогда не видеть выражения печали на его лице. Оторвавшись наконец-то от груди Тенсы и выпустив из руки каштановые волосы, Ичиго обнял его за талию. Зангецу тут же наклонился вперёд, практически упершись лбом в лоб своего мучителя, и чуть не задохнулся, когда тот сильнее сжал пальцы во время очередного движения руки. Сердце колотилось в груди, дыхание не восстанавливалось, пульсация и жар возбужденной плоти росли, становились острее – и это было настолько же приятно, насколько невыносимо. Долго так продолжаться просто не могло, и вскоре всё дошло до высшей точки. Тенса содрогнулся всем телом, запрокинул голову и вымученно простонал, готовый к разрядке, а Ичиго продолжал ласкать его и себя, прижавшись лбом к его шее, ещё несколько секунд. Пары быстрых движений обоим хватило с лихвой, оба будто оцепенели, замерли, едва дыша и чувствуя тугую пульсацию и жар, упругими толчками распространяющийся по телу. У Ичиго потяжелели веки, от низа живота по спине побежали будоражащие импульсы. Едва найдя в себе силы, чтобы слегка приоткрыть мутные глаза, он заметил в воде расползающееся белесое пятно, и лишь от осознания того, что только что произошло, хотелось кончить снова. Это было похоже на сумасшествие. Почти не владея собой, он ещё раз провёл рукой по обоим членам вверх и вниз, наслаждаясь произведенным эффектом – Тенса дернулся в его руках, крепко вцепившись в его плечи, и жалобно простонал. Только тогда Ичиго убрал руку и прижал парня ближе к себе, вынуждая его буквально лечь на себя. После всё было как в тумане. Тенса прекрасно помнил аккуратные прикосновения к своей коже и пьянящие поцелуи, и ему казалось, что состояние охватившей его эйфории длится вечно. Он не знал, как долго они с Ичиго сидели в ванной, и не придал большого значения тому, как скоро сменилась обстановка. Ощущение времени и пространства преобразилось до неузнаваемости. Всё, что он чувствовал, это удивительную лёгкость, тепло и безграничное счастье. Он не мог вспомнить, как они оделись и направились на кухню, где Ичиго буквально заставил его немного поесть, и не помнил, как они оказались на диване в гостиной – всё это было так неважно. Важно было лишь то, что Ичиго всё это время был рядом. Тенса будто прирос к нему. Ему казалось, что без прикосновений Ичиго он просто не выживет, а тот и сам не отпускал его. Сколько минут или часов они пролежали на диване, ни один из них не мог сказать точно. В общем-то, они не следили за временем. Их занимали только прикосновения друг к другу и бесконечные поцелуи – то страстные, почти грубые, то ласковые и тягучие. Парни будто стремились изучить друг друга целиком и полностью за один лишь день. Однако вскоре многочисленные бессонные ночи дали о себе знать, и Тенсу скоро потянуло в сон. Тогда Ичиго просто лёг рядом с ним и прижал к себе, успокаивающе гладя по волосам, и Тенса быстро погрузился в дрёму. Правда, довольно скоро ему пришлось проснуться – Ичиго аккуратно разбудил его, всё время что-то шепча. Тенса долго не мог понять, что он говорит, но услышав лишь одно слово, он мгновенно встрепенулся. «Уйти». - Тенса, мне нужно уйти прямо сейчас, - говорил Ичиго тихо и ласково, то и дело поглаживая его по волосам или плечу. – Я вернусь сразу же, как смогу. Это всего на пару часов. - Куда? – хрипло спросил Зангецу, непонимающе смотря ему в глаза. Одна лишь мысль о расставании, пусть и недолгом, отчего-то причиняла ему жуткую боль. И было откровенно страшно. - В додзё, - виновато улыбнулся Ичиго. – Бьякуя с меня три шкуры сдерёт, если я пропущу ещё хоть одну тренировку. Тенса вцепился пальцами в его футболку, когда почувствовал, что он хочет подняться с дивана. Ичиго мягко сжал его ладонь. - Прости, - выдохнул он. – Это правда ненадолго. Ты и не заметишь, как я вернусь. Тенса ощутил панический страх, будто сбывается самый страшный кошмар… Его глаза буквально остекленели. Вот сейчас Ичиго уйдёт и не появится ни через час, ни через день, никогда, а его с головой поглотит серая пучина отчаянья, одиночества и боли. И он просто задохнётся. За всеми этими мыслями Тенса и не заметил, как задержал дыхание, но у него создалось впечатление, что его грудь сковало ледяными обручами и он просто не может вздохнуть. В глазах потемнело, проступили непрошенные слёзы. Он почти начал задыхаться, и Ичиго не придумал ничего лучше, кроме как поцеловать его, так уверенно, даже властно (совершенно неожиданно для себя), вынуждая Тенсу отвлечься от своих опасений. - Всего два часа, - прошептал Ичиго ему в губы. – И я сразу же вернусь. Поспи пока. Мысли у Тенсы немного прояснились и жуткий панический страх отступил, теперь он чувствовал лишь усталость и досаду. - Поспи, - повторил Ичиго, целуя его в лоб и поглаживая скулу большим пальцем. Тенса что-то сонно промычал и повернулся на бок, устраиваясь удобнее. Ичиго осторожно слез с дивана, стараясь не тревожить его лишний раз, и легко поцеловал его в щёку на прощание. Он действительно собирался вернуться сразу же, как только освободится. Покидая дом Зангецу и оборачиваясь, чтобы ещё раз взглянуть на спящего парня, Ичиго чувствовал жгучее желание остаться рядом. Смотреть на него такого… беспомощного – было больно. Он понял, что всего за один день потребность быть всегда рядом с Тенсой стала неоспоримой, абсолютной. И эта потребность затмевала собой все остальные и практически переключилась на обязанности. Теперь быть рядом с Тенсой – тоже своего рода обязанность. И это не раздражает, от этого не коробит – это даже приятно, это будоражит. Ичиго вбежал в свой дом и собрал все необходимое в рекордные сроки, выскочил, едва не забыв закрыть дверь, и помчался в сторону додзё. На улице всё ещё было жарко, но его это нисколько не волновало, он бежал так быстро, как только мог. И теперь помимо всех новоприобретённых страхов и волнений внутри у него поселилось необычайное ощущение правильности всего происходящего. Как будто так всё и должно быть, так задумано самой Вселенной. Сегодня Ичиго был готов поверить в магию. Не так давно, несколько часов назад, заснув рядом с Тенсой, решив стать для него всем, хоть самой жизнью, он увидел удивительный сон, похожий на те, что являлись ему раньше… Река Жизни волновалась, но не так сильно, как в прошлый раз. Ичиго зачарованно наблюдал за тем, как мечется и извивается яркая красная ниточка в темной воде, и в его сердце нарастал страх, а вместе с ним решимость и надежда. Уже довольно долго он апатично глядел на воду, спокойную до сего момента, почти не замечая Жизни рядом с собой и вспоминая мальчика, с которым связал свою судьбу. Он привык думать, что, раз уж их связь не разорвана, то всё хорошо. Он не знал, что происходит с Тенсой, которого он потерял в шторме, лишь переживал за него. Но вот сейчас, когда река вновь начала волноваться, ему стало не на шутку страшно – вдруг нить не выдержит новой бури, и тогда можно забыть о встрече с Тенсой навсегда. Допустить это было равносильно самоубийству. Это было бы тоже самое, если бы он катаной вспорол себе грудную клетку и вынул еще живое, кровоточащее сердце. Тогда он и решился. Набрав в грудь побольше воздуха, он нырнул в тёмные воды и начал грести против течения – туда, откуда тянулась красная нить. Не страшно, если придется сражаться с разъяренной стихией, не страшно, если сил совсем не останется, не страшно, если он собьется с пути. По-настоящему страшно будет только тогда, когда вместо своего маленького спутника он найдет лишь оборванный конец красной нити. Тогда и смысла возвращаться в лодку не будет. Но, вопреки опасениям, течение не сносит его назад – оно будто вовсе отсутствует, и нить всё не кончается. Кажется, что сама судьба ведёт его к месту, где он потерял дорогого человека. Это место ужасно. Это огромная донная яма, куда почти не проникает солнечный свет. Ичиго не хочется верить в то, что Тенса оказался там, но красная нить нетерпеливо дрожит у самого края, будто говоря, что надо спешить. Ичиго ныряет в эту пропасть без раздумий. Здесь ужасно темно, и кажется, что придётся искать на ощупь. Но вдруг красная нить начинает сиять ровным слабым светом, прокладывая ему путь во тьме. Он нетерпеливо проталкивается через толщу воды, беспорядочно наматывая нить на руку, погружается всё глубже, продолжая упорствовать, хотя сил почти не осталось… В слабом свечении он замечает знакомое лицо. Сердце пропускает удар и сжимается от невыносимой боли и трепета. Ичиго подплывает ближе. Тенса будто парит в паре метров от черного дна, его каштановые волосы красивыми волнами повторяют слабое движение воды, рука, на которой всё еще красуется аккуратный красный бантик, почти что вытянута вверх, а из закрытых глаз мелкими, почти незаметными серебристыми ручейками струятся слезы. Кажется, что они и вовсе не растворяются в черной воде. И он жив. Да, бледен, измучен, ослаблен, истощен, но он жив. Ичиго ужасно волнуется. Он подплывает к нему так быстро, как только может, тянется к нему, сжимает холодные пальцы в своей дрожащей руке и тянет Тенсу на себя, чтобы в следующий момент обнять его посильнее. На несколько мгновений его охватывает леденящий страх – Тенса не двигается, и кожа у него ужасно холодная, как вода в этой яме. Неужели опоздал? Ичиго каменеет от отчаянья… И вскоре вздрагивает, чувствуя, как холодные руки слабо обнимают его в ответ. Красная нить отчего-то светится ярче. Ичиго вглядывается в бледное лицо и чувствует, как сердце на секунду замирает от облегчения, а после начинает биться так часто и сильно, что вскоре становится жарко. Оно ликует, ведь Тенса… Тенса улыбается, слабо, но радостно, и его серые глаза едва открыты, но в них искрится жизнь. Ичиго не может не улыбнуться в ответ. «Я счастлив, что снова вижу тебя!» Откуда берутся силы на движение, никто не знает. Просто кажется, что за спиной вырастают крылья. Ичиго сильнее прижимает к себе тонкое тело и мощно отталкивается ногами от валуна, покоящегося на зыбком дне ямы, направляя себя вверх. Вода будто утратила свои свойства, плыть стало так легко. Чтобы выбраться на поверхность потребовались считанные секунды. Оттолкнувшись от воды в последний раз, Ичиго вынырнул, поддерживая Тенсу, чтобы он не начал тонуть от слабости. У обоих от первого вдоха закружилась голова, но вскоре и это прошло. Река, вопреки ожиданиям, была спокойна, намечающаяся буря сошла на нет, и вода вела себя весьма дружелюбно – Ичиго почти не прилагал усилий, чтобы держаться на поверхности. Он прижимал к себе Тенсу, обнимающего его за плечи и засыпающего от бессилия. Ичиго лишь отстраненно подумал, что их лодку, скорее всего, придется долго искать, но эта мысль не задержалась в его голове надолго. Он был готов держаться на плаву столько, сколько потребуется. Но не пришлось. Оглядевшись вокруг, Ичиго увидел, как их с Тенсой лодка сама медленно подплыла к ним, поддаваясь спокойному течению реки. Думать о том, как это возможно, нисколько не хотелось. Ичиго был просто благодарен Жизни и судьбе за помощь. Зацепившись за борт лодки, он помог Тенсе забраться в неё, пришлось ненадолго выпустить его из рук, и лишь от этого ему стало не по себе. Казалось, что Тенса может исчезнуть в любую секунду, если не держать его. Перекатившись через борт, Ичиго сразу привлек к себе своего вновь приобретенного спутника и сжал его в крепких объятиях. Тенса, проведший так много времени вне лодки, быстро уснул, прижимаясь к Ичиго, а тот еще долго вглядывался в его лицо, гладил темные волосы и целовал бледные щеки, не веря в то, что случившееся с ними было на самом деле, и не помня себя от счастья. «Больше я не позволю тебе исчезнуть! Никогда!» Дорогие читатели, жуть как стыдно за такую долгую задержку :( Простите. В какой-то момент у меня просто не стало вдохновения, да и в учёбу (без буквы "ч") пришлось погрузиться конкретно так, иначе не видать бы мне диплома! Но, знаете, я пожалуй попрошу вас время от времени давать мне пендели, такие хорошие, я б сказала Божественные пендели, чтоб не забывала о фанфике и не страдала фигнёй. И в качестве извинения пишу мини Ичиго/Тенса, называется "Снежный кролик", первая часть уже ждёт прочтения) Ваша Я. Спасибо за внимание)