Серый

— Тебе что, это действительно нравится? От земли тянет пылью и лошадиными копытами. Город дышит тенью раскалённого дня: колонны его массивных домов — гладкие и тёплые, грязь рассыпчатым налётом ложится на носки туфель, а камень лоснится от закатного солнца. Неа говорит простодушно. Небо над ним испещрено рваными розовыми облаками, больше походящими на яркую дымку, — они пеленают синюю ширь и плывут медленно-медленно; здесь, на городской площади в северной Англии, почти нет ветра. — Да, — отвечает Мана, жонглируя маленькими разноцветными мячиками, и улыбается. А Неа коротко усмехается и прикрывает глаза. У женщин подолы лёгких платьев испачканы дорожным песком, мужчины переставляют свои трости с глухим стуком, и они — все они — едва ли смотрят. Мажут лишь бегло взглядами и дёргают уголками губ. На дне старой шляпы лежит горстка пенсов. — Им же всем всё равно, — произносит Неа. — А ты выглядишь так, будто тебя взаправду радует их равнодушие. — Они не равнодушные. Они просто занятые. — Сути не меняет. Нам по-прежнему не хватает денег на еду. В стенах их старинного поместья уже давно нет застолий: у матушки кожа болезненно-бледная, у неё частые одышки и «ржавая» мокрота. Доктор сказал, у неё воспаление лёгочной ткани. Доктор поправил на своей переносице очки. «Мне нужно с вами поговорить наедине, госпожа Кемпбелл» — пробасил он, и она ласково провела своими мокрыми и горячими пальцами по густым волосам сыновей. Собственные тела чувствовались мешком с костями — во рту с вечера не было и крошки. Мана хмурит свои тонкие брови и говорит негодующе (Неа даже находит это смешным — Мана никогда не умел злиться на него по-настоящему): — И почему из нас двоих стараюсь только я?! — Ты же сам сказал: тебе это нравится. А ещё Неа не умеет ровно ничего из того, что могло бы разжалобить публику на монеты. Поэтому (как и всегда) по пути домой в его широких карманах окажутся затвердевшие буханки чёрного хлеба, Мана вскликнет «Ты опять воруешь, брат!», а Неа только пожмёт плечами и ответит: «Матушке нужно хорошо питаться». Ржаное поле встретит их золотыми колосьями, кривым деревом и вечерней прохладой, полупустыми комнатами и надрывным кашлем матери. У Неа защемит в груди, а Мана будет улыбаться — привычно. Привычно-фальшиво, привычно-искренне — когда-нибудь Неа узнает, что значат эти улыбки. Когда-нибудь он поймёт, что они предвещают. А пока Мана подбрасывает свои дурацкие (так думает Неа) мячики в воздух, смеётся заливисто, когда дети восторженно хлопают в ладоши, и дышит сухостью стынущего города. Где-то вдалеке раздаются звуки шарманки. Солнце клонится к горизонту.