Серый

Аллен Уолкер молится за упокой души — молчаливо, сцепляя пальцы и касаясь их будто бы застывшими губами. У Аллена Уолкера закрыты глаза, седые волосы спадают на лоб и трогают скулы. Перед тёмным взором Аллена Уолкера — железные цепи. И голоса в ушах — тонкие, чистые, хриплые, грубые; мужские и женские — как бой церковных колоколов. Аллен Уолкер молится за упокой души. Искателя с пепельными волосами, который смеялся громко и плакал — ещё громче (Аллен не знал этого, пока не увидел: тот прижимал к груди обгоревшую женщину, называя ту матерью, и слёзы лились по его испачканным щекам); за человекоподобного акума с разворошенной грудиной и маленькой девочкой — прямо под омертвевшим каркасом; за неё — вдруг взмывшую в воздух, сотканную из него. За всех тех, кого он когда-либо знал и с кем — чёрт бы побрал его самого! — не попрощался. Душ кого не увидел, тел кого — не сберёг. Вот так просто: вразброс, по всей планете, перед лицами одних врагов в разных отрезках времени — и не имея возможности рвать дистанции. Осознавая вдруг: чтобы спасти одного, нужно пожертвовать другим. Сжимая руки крепче и крепче. Аллен Уолкер не носит на шее крестик, в его младенческий рот не заливалась святая вода, он не был назван, открывшись Господу нагой брюшиной под сенью исписанных куполов. Бог не злится, Бог родился в нём иначе — через награду и проклятье, через кровь и плоть. Бог не давал ему выбора. Никому из них. Аллен Уолкер молится за мёртвых и живых. За каждый глоток воздуха, за спины, прикладывающиеся к его собственной, за руки, хватающие его за шиворот у самого края. За те-самые-голоса, но теперь не призрачные, не тающие в ворохе опавшей листвы, не поднимающиеся настолько высоко над его головой, что мешаются с облаками. А настоящие. Попроси — и снова зазвучат. Звонче, чем те колокола. И от слов, которых он не говорит, под рёбрами разливается тепло. Аллен Уолкер молится за любовь.