Серый

Единственное имя, которое Лави не помнит — его истинное. То, которое ему дали при рождении и которым он был назван, впервые встретив старика-учителя. В памяти зияет брешь, но Лави берёт одергивать себя за привычку, ведь в этом ничего такого. Так и должно быть, повторяет он неразборчиво себе под нос, давит улыбки искренние (его научили верить в это, когда смотришь кому-то в глаза) и пожимает ладонью ладони, уверенно сбрасывая с языка буквы. Единственное лицо, которое Лави никогда не носит — своё собственное, но иногда оно чудится ему в зеркалах. Когда осыпается не только стекло — всё вокруг, когда сорок девятая война вдруг становится к нему слишком близко и тонет в зрачках. Когда хватает за плечи и обнимает-пачкает; когда воздух пропитывает запах горелого пороха. Тогда кто-то тихо называет его по имени, которого у Лави никогда не было. И голос этот — детский. Он уверен: больше этого никто не слышит. Мальчик умер, но продолжает приходить во снах. В них он никогда не смеётся. В них пряди его рыжих волос небрежно обстрижены и падают на лицо, в них ветер жаркий-жаркий и сухой (иногда даже кажется, что запёкшаяся под ногами трава сейчас вспыхнет), а в лёгких копится песок. Мальчик слеп на один глаз, радужка второго — болотная вода. Но он, наверное, никогда не видал настоящих болот (разве существуют они в таком беспрерывном зное?..) и никогда не проваливался стопами в густой мох. Иногда Лави даже думает, что этот мальчик — он не знает ничего, кроме палящего солнца и безжизненных полей с потрескавшейся почвой. Иногда эти земли кажутся Лави слишком знакомыми. Иногда и мальчишка этот, взирающий с грустью (откуда в нём столько недетской тоски?), — почти родным. Послушай, мы встречались раньше? Мальчик никогда не отвечает. На мальчике — перекинутый через шею оранжевый шарф. Длинный, падающий на спину и почти касающийся пят. У Лави под плащом — такой же. Старый, поношенный, с рваными краями и наспех зашитыми дырами. Как долго ты смотришь на меня из зеркал? Мальчик упрекает взглядом так, как умеют лишь дети — красноречивее слов. Иногда он приоткрывает рот, будто желая сказать что-то, но молчит. Лишь смотрит, смотрит, смотрит, изредка пряча под ресницами немую горечь. По кому он скорбит? Лави никогда не спрашивает. Мальчик умер (абсолютно точно умер — Лави почему-то знает это наверняка), но в его, Лави, снах детские руки по-живому тёплые. Иногда мальчик сжимает и разжимает свои губы, будто норовя заплакать или закричать, и тогда этот немой зов настолько громок, что у Лави болят уши и почему-то — сердце. Лави не нужно спрашивать и не нужно слышать ответ: он пытается убедить себя, что в этом ничего такого, что так быть и должно. Что имя это, самое первое и самое далёкое, не значит абсолютно ничего. Как и этот мальчик (почему его так хочется обнять?..), как и этот сожжённый горизонт (почему к нему так хочется вернуться?..). Проходит время, прежде чем Лави понимает, почему слёзы мальчика текут и по его щекам. Проходит время, прежде чем на мальчишескую макушку опускается ладонь мужская и ребёнок, имени которого он не помнит, улыбается искреннее, чем Лави когда-либо умел. Прежде чем он осознаёт: он улыбается тоже. Единственное имя, которое Лави не помнит — его истинное. Но он находит того, кому оно принадлежит, и память лишается изъянов, становится цельной. А мальчик льнёт к его груди и шепчет тихое: «Сохрани себя, Лави». Пожалуйста, сохрани. Лави абсолютно точно знает, что прошлое двигается по круговой оси. Оно умирает и возрождается, отбрасывает тени и создаёт миражи. Однажды став настоящим, оно строит будущее. Сорок девятый жадно вдыхает жаркий воздух, считает до трёх и выпускает детскую руку. Сорок девятый — Лави — становится первым.