Серый

В детстве он был грубым ребёнком. Тёмно-рыжие волосы были такими же жгучими, как и его слова; на руках — детских-детских, совсем маленьких — твердели мозоли, под ногтями скапливалась грязь, а от старой одежды несло вонью городских закоулков. Чистый ребёнок со смрадным запахом кожи — Аллен помнит отёкшие лица пьяниц и их гадкое дыхание. Помнит, как ненавидел и как привыкал. К перегару, к запачканным съестным объедкам у обочин, к брезгливым взглядам и изредка — жалостливым (Аллен чувствовал лишь раздражение и чуть-чуть — обиду). Даже если Аллен и говорит, что забыл — Аллен лжёт. Кости уже не ноют от морозов, желудок давно не знает голода, а пьяницы лежат под грунтами земли, но он — помнит. Это было первым, что выстроилось в цепь, положило начало. Первым шагом, первым сделанным вдохом — пусть и в груди болело от сырости, а на обратной стороне лёгких будто бы копилась плесень. Аллен не знал, куда ступает — в болото иль на сухую тропу, через сколько бесконечно долгих расстояний скалятся овраги и откуда растут горы. Просто решил, когда от тёплых пальцев такого-родного-не-отца впервые не захотелось отпрянуть, что жизнь — океан. Вода, плещущаяся в чьи-то больших ладонях, идущая волнами. Цирковые шатры по-прежнему казались тошнотворно-пёстрыми, тяжесть грубых рук всё ещё чувствовалась на теле (синяки давно сошли, но Аллен не умеет забывать), но внутри — внутри вдруг оборвалось что-то холодное и шершавое. Оставило, растворилось. Он перестал быть безымянным. Оборванец, «бедняга» (они все так говорили), но — с именем. Теперь настоящим. И он думал, что счастлив. Однажды он услышал, что чем выше человек поднимется — тем сильнее сожмёт зубы от боли, когда упадёт. Когда Аллен упал, он не сжимал зубы — ему их будто выбили. И связки вдруг оказались вырванными, и пигмент из прядей вытек вместе с былой дикостью и первыми искренними улыбками. Ему казалось, что он лишился всего. Что ничего не осталось. Но Аллен никогда не умел забывать. Аллен всегда чувствовал за спиной слишком отчётливо, как огонь того-кого-не-стало пылает ярче, чем самые высокие костры. Поэтому он улыбнулся снова — многим позже, когда другой человек, с красными волосами и зажжённой сигарой во рту, ворчал нелепо, а винное пятно цвело на его белой рубахе, будто рана. Потому что он выглядел смешно. Потому что взрослые бывают такими нелепыми. Потому что что-то в этом было: в том, как они оба произносят имя умершего человека, которого знали. Аллен научился улыбаться многим. Аллен карабкался с самых низин, тьма тянула его за ноги и била по лопаткам, но он совершенно точно видел свет — там, наверху. На вершине гор, которые он сам нарисовал. На краю лестницы, которую создал. Мана бы ждал его там. Он бы пригладил теперь уже седые волосы, посмеялся хрипло, а потом прижался бы своей небритой щекой к его виску и сказал: «Не останавливайся». Не останавливайся, продолжай идти, что бы ни произошло — просто двигайся, иди, иди, иди. Ты ощутишь вновь, что такое боль, ты снова почувствуешь, как плечи ломятся под гнётом выцветшего неба. Ты упрячешь в себе слёзы, которые не выплакал, и чувства, против которых пошёл. Ты увидишь размытый горизонт. Однажды ты потеряешься, но свет — свет всегда будет с тобой. И тогда — просто встань с колен и иди, Аллен Уолкер. Ведь свет — это я. Сначала Аллен был грубым ребёнком. Но любовь цвела в его сердце, распускалась, смыкала свои бутоны и раскрывала лепестки вновь. Не боясь терний, засух и влаги. Она стала самым крепким канатом, скинутым к нему с облаков. Аллен Уолкер идёт вперёд с поднятой головой. Аллен Уолкер улыбается и смотрит ввысь.