Волшебник "Изумрудного"

Они встретятся спустя год на том же месте и почти в тот же час — возмужавший за год Нестерович, приехавший навестить брата, и слегка помудревшая, но все же такая же по-детски наивная Решетникова, для которой обязаловка слишком непредсказуемо превратилась в любимое дело. И не то, чтобы Катя весь год носила пояс верности и каждую секунду думала о Максе, вовсе нет. Она все так же была душой компании, язвила, веселилась, флиртовала, доводила до ручки, а потом уходила, рисковала, целовалась на заднем ряду аудитории, вернулась к занятиям танцами, закрутила роман с хореографом, а потом и с двумя, не чувствовала и капли мук совести, когда они узнали друг о друге, каталась всю ночь на мотоцикле с почти незнакомым байкером. Просто каждый раз, натыкаясь на фотографии из лагеря или находя в своем шкафу ту самую толстовку, которую она просто не смогла оставить в лагерном бюро забытых вещей и увезла с собой, внутри у нее что-то отзывалось чем-то теплым и ароматным, приятным на ощупь и заставляющим окунаться в спутанные, но очень уютные воспоминания. На улице теперь будет совсем другая погода — гром и мелкая противная изморось, но Катя хотя бы сейчас, год спустя, все равно выйдет с ним попрощаться, увидев из окна вожатской, как он помашет Владику рукой и направится к главным воротам. — Привет, — Катя опрометчиво выбежит под дождь в легком платье, непроизвольно станет заламывать пальцы, ссутулив острые плечи. — Здравствуй, Кать. Макс изменился. Повзрослел, посерьезнел, исчезла его мальчишеская острота в линиях и движениях, и Решетникова бы сейчас вполне могла назвать его мужчиной — роскошным и красивым. Но отсутствие в его глазах той знакомой озорной искорки не позволяет Кате называть его никак иначе, кроме как по имени. — Ты как? — разговаривать не о чем, но даже так, спустя год, Катя понимает, что ее вновь тянет. Уже не так, как раньше, а по-взрослому. Хочется затеряться в объятиях, целовать точеные скулы, спрятаться вместе под огромным теплым пледом, давать ему пробовать на специи еще не до конца сварившийся суп, держа ложку над ладошкой, намыливать отросшие волосы ментоловым шампунем и вместе засыпать под стучащий по окнам и крыше дождь. — Я? Хорошо, — он слегка надует губы и сведет брови, — а ты? — Нормально, — Кате захочется сказать что-то еще, хоть что-нибудь, продлить этот момент, закончить все на светлой ноте, но в голове предательски будет пусто. — Ну ладно, мне пора, — Макс сделает пару медленных шагов спиной вперед, а затем развернется и пойдет к своей машине уже быстрее. — Макс! — она едва удержит себя от порыва побежать за ним и прижаться к сильной спине. — Что? — Нестерович обернется и устало потрет пальцами напряженный лоб. — Макс, у меня не было ничего с Карпеном, — непонятно зачем, и то ли извиняясь, то ли упрекая, произнесет Решетникова. — Кать, ты мне для чего это говоришь? — его лицо исказит гримаса какой-то скупой боли, и он обратит на нее полный непонимания взгляд. Решетникова подожмет губы и все-таки сделает пару шагов вперед. — Не надо, Кать, — он выставит руки вперед, по-прежнему до безумия красивые и сильные, — будет хуже только. Он быстро развернется, сядет в подержанную зеленую «двенашку» и уедет, а она так и будет стоять, обнимая себя за плечи, пока не придет Софа и не уведет ее в корпус, отпаивая горячим чаем и откармливая горьким шоколадом с миндалем.