Волшебник "Изумрудного"

В рассветающие полпятого утра Катя сидела на пирсе, со всех сторон плотно огораживающем «лягушатник» для купания, задумчиво разглядывая оттуда уснувший лагерь, который за каких-то три недели стал ей вторым домом. Они еще не ложились, празднуя отшумевшее закрытие смены, а теперь плавно и поочередно разошлись по разным углам, думая каждый о своем. Катю ноги привели именно сюда — на место, где более всего чувствуется атмосфера «Изумрудного». Решетникова практически не была пьяна, но непозволительно расслаблена и сентиментальна. Со всех сторон лагеря всю ночь были слышны детские визги и смех — неотъемлемые атрибуты королевской ночи, и только под утро все успокоились, на озеро опустился предрассветный туман и наступила практически абсолютная тишина. Можно ли за три недели измениться? Теперь она знала, что да. Сильная, независимая, взрослая, раскрепощенная и строгая стерва Решетникова рядом с детьми сама почувствовала себя ребенком. Она, определенно, чаще стала улыбаться, позволяла себе хоть на несколько минут отключать в себе леди-вамп, полюбила обниматься просто так и ночные посиделки с кружкой крепкого чая и маленькими сушками из ближайшего сельского магазина. Можно ли за три недели влюбиться? На этот вопрос Решетникова не знала ответа. Нестерович абсолютно точно вызывал в ней самые разные чувства и эмоции, но она еще сама не понимала, как именно она к нему относится. Софа в один из первых дней смены сказала, что самое сложное в работе вожатой — это не заводить себе любимчиков. Катя тогда только посмеялась, но кто же знал, что это окажется настолько тяжело. С ее «любовью» к детям она и представить не могла, что найдет для себя того самого ребенка, которым будут заняты все ее мысли. Да и Кольбедюк, наверняка, не в этом ключе любимчиков имела в виду. Катя не решалась заговорить с Максом первой и расставить все точки над и, но все то магическое, и абсолютно необъяснимое, и непонятное между ними мешало ей спать по ночам и заставляло раз за разом прокручивать сцену в лесу. Он тогда так растревожил и растормошил ее мысли, что она попросту не помнит, как провела следующие пару часов в окружении хохочущих и гогочущих ребят, и не может точно сказать, как добралась до своей кровати, лишь удерживает в памяти свою полудрему на обратной дороге в трясущейся на пыльной лесной дороге машине Шестеперова, ощущает вновь и вновь замок из сильных рук на своей талии и теплое дыхание на оголенном плече, кокетливо показавшемся из-под так не вовремя съехавшего свитера. Решетникову определенно и как-то по-дикому неосознанно тянуло к Нестеровичу. До свербения в грудной клетке и кома в горле. Всю неделю с того самого робкого поцелуя они почти не разговаривали, только перекидывались шутками, когда находились в большой компании, да и то, обращаясь к кому угодно, но только не друг к другу. А у Кати сердце в пятки уходило от насмешливых взглядов Макса, и ноги сами вели туда, где в это время должен быть он. — Ты к нам совсем не заходишь! — ныли каратисты. А она и правда почти не показывалась в корпусе спортсменов, постоянно ошиваясь с группой Шестеперова. — Ты что-то зачастила к моим, в меня, что ль, влюбилась? — смеялся Сергей Мигельевич, когда в очередной раз замечал Катю возле своих танцоров, играющую с ними в нарды, шашки, карты, заплетающую девочкам косички, да и просто болтающую ни о чем. После этого его справедливого замечания она пообещала сама себе, что на километр теперь не подойдет к Нестеровичу, это действительно уже начинало выглядеть подозрительно. Она и сама обратила внимание, как все похихикивают каждый раз, когда она с Максом хоть немного взаимодействует. Но каждый раз она сама свой же зарок и нарушала, оправдывая себя тем, что идет вовсе не к нему. К кому угодно, только не к нему. А вечером он подходил к ней каждый медленный танец, молча брал за хрупкое запястье и выводил в центр клуба, держа ее в своих руках, как казалось Кате, слишком уж бережно. Ей хотелось, чтобы он снова рывком притянул ее к себе, чтобы она хоть что-то начала понимать. Музыка слишком быстро и резко сменялась более энергичной, он каждый раз мазал легкой щетиной по ее щеке, тихо благодарил, даже не глядя на нее, и уходил в другой конец клуба в кружок к своим друзьям, где сразу же превращался в обычного, шумного, скачущего под попсу и не оправившегося от переходного возраста еще подростка. Но ничего, уже завтра она сядет в плацкартный вагон поезда Москва-Новосибирск, откроет книгу, которую начала читать по пути в лагерь, и навсегда выкинет из памяти человека по имени Максим Нестерович. — Решетникова! — Катя повернула голову на голос и увидела Макса, направляющегося прямо к ней. Он в своей привычной манере щеголял голым загорелым торсом, несмотря на утреннюю прохладу, держа при этом теплую кофту в руках. — Макс, — она непроизвольно улыбнулась, вопреки всем своим недавним мыслям, — почему не спишь? — Так королевская ночь же! — парень сел рядом с ней, растянув губы в блаженной улыбке. — Ну-ка, привстань. Катя послушно поднялась на ноги, и Макс постелил на пирс свою толстовку, тщательно расправляя все складочки. — Вот, теперь садись, — он похлопал ладошкой по ткани, — а то в попу заноза попадет. Решетникова усмехнулась, но послушно села на его кофту, одергивая задравшийся сарафан. — Ты чего такой галантный? — она взяла его изящной рукой за подбородок, заглядывая в глаза. — Пьяный, что ль? — Как и ты, — он перехватил ее ладонь у своего лица и аккуратно погладил ее пальцами, смиренно закрывая глаза. Катя смутилась, прочистила горло и осторожно выдернула у него свою руку, опуская взгляд на спокойную гладь озера. — Что отмечали? — Макс придвинулся еще чуть ближе, слегка касаясь длинными пальцами острого колена девушки. — Закрытие смены. Да мы так, чуть-чуть, — Катя посмотрела на него, склонив голову набок, борясь с сильным желанием прилечь Максу на плечо. — А вы? Как вас Шестеперов не запалил? — Так он в курсе, он и наливал. Это же традиция. Катя уже перестала понимать все педагогические замашки Сергея Мигельевича, поэтому предпочла воздержаться от комментариев. — А что ты такая невеселая? Праздник же… — Макс продолжал при каждой своей фразе пальцами дотрагиваться до ее ног, чтобы обратить на нее свое внимание, хоть это и не было так уж необходимо. — Грустный какой-то праздник, — выдохнула Катя и поджала губы. — Прям как день рождения, — пытался пошутить Макс, слегка повернувшись и коснувшись грудью Катиного плеча. — Просто я, наверное, скучать буду, — Решетникова посмотрела на Нестеровича, глаза которого озорно блестели. — По мне? — улыбнулся Макс. — Размечтался, — Катя легонько стукнула его кулаком в плечо, — по лагерю! По Софе, по Лехе, во всем вам. — Ясно, — Максу, казалось, впервые нечего сказать. — Придешь завтра нас проводить? — Конечно! Прослежу, чтоб вы окончательно уехали и не вернулись, — рассмеялась девушка. — Кать, — он как-то резко погрустнел и легонько сжал ее ладонь, покоившуюся на неаккуратно обструганных досках пирса, — а если бы мы с тобой встретились просто так, на улице, у нас могло бы что-то получиться? — Макс, я не думаю, что мы бы вообще когда-нибудь встретились, — Катя вновь выдернула руку и крутанулась на пятой точке на 180 градусов, оказываясь спиной к лагерю в целом и к Нестеровичу в частности. Решетникова понимала, что этот разговор назрел уже давно, и лучше, чтобы он состоялся сейчас, чем никогда, оставляя в ее голове слишком много вопросов, которые не сразу рассосутся даже после полного прекращения их общения, что неизбежно, но все же он был для нее настолько неудобным, что она непроизвольно начала краснеть. — Ну, а все же, если представить, — Макс повторил ее маневр, снова оказываясь рядом. — Не знаю. Может, в той жизни, которая вне «изумрудного», мы совсем другие. Может, ты бы никогда даже глазом меня не зацепил, а может, и я бы просто мимо прошла, — Решетникова пожала плечами и невесело улыбнулась. — Кать, не уходи от ответа, — он поднял ладонь и аккуратно заправил растрепавшиеся волосы Кате за ухо, чтобы лучше видеть ее профиль. Решетникова лишь секунду колебалась, а затем сама повернулась к нему лицом, прижалась лбом к его как будто горящему лбу, сжимая пальцами его плечи. — Нестерович, прекрати, умоляю, уйди, перестань, пожалуйста, — Катя зажмуривалась, морщила лоб, сверлила пальцами ключицы, шептала судорожно и нервно, сама не разбирая собственных слов. — Ну так отпусти меня, чего вцепилась, — неожиданно отстраненно и серьезно произнес Макс, положив руки на ее талию, и отодвинул ее от себя. Катю эта его холодность должна была отрезвить, но только добила и расковыряла все сочившиеся ранки. — Нестерович… — она прижалась холодным носом к шраму на его щеке. — Я не могу. В следующую секунду она сама поцеловала его с какой-то отчаянной капитуляцией, пропуская сквозь пальцы его волосы и забираясь к нему на колени. Макс не растерялся ни на мгновение, будто бы ожидал чего-то подобного, крепко обнял ее, прижимая руками за поясницу к себе. А Катя морщилась, хотела сделать ему больно, кусала его губы, оттягивала волосы назад, а он, казалось, этим даже наслаждался, все теснее обвивая ее руками и прикусывая ее язык в ответ. — Это неправильно, — Катя наконец смогла отстраниться, тяжело дыша, прижимаясь губами к его плечу, крепко обнимая парня руками и ногами. — Еще как правильно, — Нестерович улыбнулся, кладя руку на ее шею и ледяными, непонятно от чего дрожащими пальцами чувствуя ускоренное сердцебиение девушки. — Нас могут увидеть, — она напоследок, будто украдкой, поцеловала его в уголок губ и отсела на приличное расстояние, поправляя волосы, приводя в порядок растревоженные мысли и частое дыхание. Кате хотелось сделать вид, что снова ничего не произошло, что все обоим показалось, чтобы он просто сейчас ушел, а завтра в своей насмешливой манере попрощался с ней, забирая кусочек чего-то важного с собой. Макс тяжело вздохнул, поднялся на ноги и принялся торопливо стягивать с себя темно-серые спортивные штаны. — Ты чего это удумал? — рассмеялась Катя, судорожно сглотнув. Мысли метались из стороны в сторону, у Макса слишком часто менялись настроение и намерения, и Решетникова сама уже начинала уподобляться ему и разрывалась между своими желаниями. Макс промолчал, кинул на пирс уже ставшую ненужной часть гардероба, из кармана которой тут же выпала мелочь, падая в озеро, «чтобы вернуться!» — успела подумать Катя, залез на хлипкое ограждение и прыгнул в прозрачную пресную воду. Разлетевшиеся брызги слегка намочили Решетникову, и она взвизгнула, закрываясь руками, будто бы это могло ее спасти. — Иди ко мне! — Макс протянул к ней открытые ладони. — Макс, ты с ума сошел, вода ледяная! — Катя весело смеялась, сама не понимая, почему до сих пор не ушла, почему продолжает отвечать на его заигрывания, почему ей сейчас так весело и душевно, легко и спокойно. — Вода теплая, Кать! Идем! — Макс улыбался во все свои тридцать два, широко расставив руки, будто бы приглашая ее в свои объятия. — Ты заболеешь! — твердили остатки Катиного разума. — Вылезай! — Решетникова, я тебя сейчас силой сброшу, — Макс уже не смеялся широко и открыто, скорее хитро улыбался, и Катя поняла, что при желании он легко сможет дотянуться до ее лодыжек и утянуть, как русалка, в воду, поэтому предусмотрительно поджала ноги под себя. — Нестерович, я плаваю плохо, — Решетникова уже не вполне была уверена в собственном желании оставаться сухой, но по-женски противиться и кокетничать было в данной ситуации святым для нее делом. — Хватит ломаться, — Макс погрустнел, и между его бровей проявились заметные морщинки, — тут мелко и я рядом. Рядом. Катю от одного этого слова повело. Она прикрыла глаза и с силой впилась ногтями в собственные ладони, пытаясь взять себя в руки и не улыбаться уж слишком счастливо. — Кать? — вкрадчивый голос Макса звучал совсем где-то рядом, будто бы внутри, несмотря на то, что Нестерович с места не сдвинулся. Решетникова открыла глаза, разглядывая парня, который уже начинал злиться и смешно пыхтел, и что-то в его взгляде показалось девушке таким родным и знакомым, таким нужным и необходимым, что она вдруг поняла, что задумчивый взор серо-зеленых глаз не даст ей больше спокойно жить, будет вновь и вновь возвращаться в ее мысли, даже если она забудет имя его обладателя. Катя поглядела по сторонам и, никого так и не заметив поблизости, скинула с ног аккуратные плетеные сандалии, залезла на перила, глубоко вздохнула, зажмурилась и прыгнула, окатывая Нестеровича с головой водой. — Я думал, ты голая прыгнешь, — сверкнул своей обворожительной улыбкой Макс, и Катя уже успела пожалеть, что решилась на водную процедуру с Нестеровичем. — Дурак, — Решетникова взмахнула руками, брызнув на Макса водой. — Ах, так! — рассмеялся Нестерович и начал плескать холодными каплями на девушку в ответ, подплывая все ближе. Решетникова смеялась заливисто, откидывая голову, и медленно отступала назад. Вода была ей почти по ключицы, плавала она из рук вон плохо, но страха отчего-то совсем не было. — Не уйдешь! Мгновение, и она вновь оказалась в его цепких объятиях, даже обрадовавшаяся такому исходу. Макс ладонью убрал с Катиного лица прилипшие мокрые волосы, провел большим пальцем по губам, приподнимая второй рукой подбородок девушки, смотрел на нее слишком долго, будто боясь спугнуть, а затем нежно, почти не касаясь губами, поцеловал. Сердечко Решетниковой пропустило пару жизненно важных ударов, заставляя почти потерять сознание от стыда и неприятия собственного согласия, но больше от переполняющей ее нежности, тягучей расслабленности и какой-то практически невесомости. — Макс, Макс, — Катя уперлась ему в плечи, всем естеством желая продолжения, — увидят же! — Решетникова, ты достала уже. Не увидят, здесь мы в безопасности, раз это для тебя так важно, — немного обижено произнес он и показал головой в сторону лагеря, от которого они были надежно скрыты плотной деревянной стенкой пирса, и вновь потянулся за поцелуем, но Катя лишь отклонилась. — Сверху могут увидеть, — все никак не унимаясь, тихо шептала Решетникова, положив руки Максу на шею, но не позволяя приблизиться. — Кать, какой дурак будет сидеть на пирсе в пять утра? — Нестерович улыбался мягко и спокойно, продолжая всем телом тянуться к ней, но девушка лишь отстранялась, дразня и хитро ухмыляясь. — Ну мы же сидели с тобой, — Катя уже почти ничего не соображала: глаза прикрывались сами собой, и все тело сопротивлялось отчаянным попыткам мозга взять все под контроль, но не могла упустить возможности съязвить. — Издеваешься, да? — Макс прищурил один глаз, обвивая точеную талию Решетниковой под водой. — Чуть-чуть, — на выдохе произнесла Катя и сама поцеловала его, обхватывая под водой ногами торс Нестеровича. Макс держал ее крепко, не давая ни на секунду одуматься и ни на миллиметр отстраниться, целовал коротко, тягуче, но очень сладко. Нестерович уже не скромничал и не стеснялся, мазал губами по щекам и подбородку, гладя руками под водой Катину выгибающуюся спину, а она уже сама подставляла губы для поцелуев и отчаянно цеплялась за мокрые волосы Макса и его сильные плечи. — Ты замерзла, — спустя несколько таких противоречивых, но приятных минут констатировал факт парень, нехотя выпуская дрожащую Катю из объятий, и, не дав ей даже ответить, двинулся в сторону гниющей деревянной лесенки, потянув Решетникову за руку за собой. Макс помог ей подняться и, как только под их ногами оказались не такие хлипкие, как ступени лестницы, серые доски пирса, тут же поцеловал снова, сминая руками мокрое насквозь платье. У Кати уже зуб на зуб не попадал, она больно прикусила Максу губы, но справиться с дрожью никак не могла. И не совсем ей было понятно, от чего она дрожала — от холода снаружи или обжигающего огня внутри. Подул легкий ветерок, и Катя всем телом прижалась к неожиданно теплому Нестеровичу, будто бы он и не купался только что с ней в холодной воде, превращаясь в маленький трясущийся клубок и пряча ледяной нос куда-то в плечо парня. — Эй? У тебя же губы посинели! — Макс принялся легонько растирать ладонями плечи девушки. — Сними платье! На вот, кофту мою надень, она длинная, — он протянул ей толстовку, все это время одиноко дожидавшуюся хозяина на пирсе. Катя даже ни секунды не противилась, болеть в ее планы не входило, поэтому тут же взялась руками за прилипший подол платья, намереваясь его снять. — Отвернись, — строго шепнула она, потянув тонкую цветную ткань наверх. Макс закатил глаза, но отвернулся, сложив руки на груди. — Все? — спросил он через полминуты. — Все, — услышал парень совсем рядом со своим ухом, а затем почувствовал робкое прикосновение губ к своему плечу. Нестерович резко развернулся и, крепко обхватив Решетникову за талию, вновь прижался к ее уже слегка опухшим губам. Катя уже даже не сопротивлялась, проводила руками по плечам и спине, будто бы цепляясь за кожу, сама обессиленно вжималась в его торс, совершенно не боясь случайных зрителей. — Тебе идет, — прошептал он, слегка отстранившись, касаясь пальцами загорелых бедер. — Только голову тоже беречь надо. Он улыбнулся и накинул на нее капюшон собственной толстовки, туго затягивая шнурок на шее. — Я теперь на гномика какого-то похожа, — рассмеялась Решетникова, засунув руки в огромные карманы, где у Нестеровича были спрятаны фантики и горстка прогорклых семечек. — На додика ты похожа, а не на гномика.

***

А потом они еще долго-долго целовались, спрятавшись от всех за дальней стеной клуба и почти не разговаривая. Макс шептал что-то про то, какой он дурак, что не надо было ему столько времени терять, а в первый же день зажать ее в углу и заставить поверить, что он уже не ребенок, а Катька только задыхалась в ответ. Задыхалась от его поцелуев, но больше без его поцелуев. Задерживала драгоценное дыхание, когда он отстранялся даже на пару миллиметров. Требовательно целовала и кусалась, хотела, чтобы он и его тело ее запомнили, и отчаянно запоминала Макса сама — голос, запах, прикосновения. Уже сегодня они расстанутся и вряд ли когда-нибудь еще увидятся. Катя не верила ни в электронные, ни в бумажные письма, да и вообще в отношения эти не верила. И дело не в Максе, и даже не в разнице в возрасте и статусе. Просто Решетникова понимала, что шанс сохранения отношений даже между двумя детьми одного отряда из одного города по возвращению домой ничтожно мал, а тут между ней и Максом столько препятствий. Кате просто хотелось растянуть этот момент, когда ей тепло, спокойно, надежно, и она практически счастлива и не думает ни о чем, прижимается к нему все ближе, перехватывает его руки, норовящие залезть под огромную толстовку, мешком на ней висящую, цепляется за шею, притягивая к себе ближе, хватает ртом воздух, слушая его неразборчивый, но такой теплый шепот. Нестерович повалил Катю на высокую траву, опрометчиво не скошенную Карпеном, целовал в скулы, прижимал всем телом, обрезая и царапая руки острыми стеблями, а Катька только смеялась. Смеялась, потому что глупая и маленькая, потому что он, внезапно такой напористый и во всем подходящий, целует смело и как-то очень вязко, каждый раз будто забирая у нее из легких весь воздух; смеялась, потому что шишки впивались в пятую точку и влажная от росы трава щекотала лицо. Они замерли, будто преступники, когда услышали немного поодаль голоса, а затем синхронно вскочили и, держась за руки, окольными путями стали пробираться к Катиному общежитию, то и дело останавливаясь, прислушиваясь и, не в силах сдержаться, коротко целуясь, не желая прощаться. Лагерь просыпался медленно, осторожно, будто бы тоже оттягивал момент расставания. — Во сколько вы уезжаете? — шепнула Катя прямо в губы. — Примерно в 11, все еще хочешь меня проводить? — Если проснусь, — улыбнулась Решетникова, кокетливо прикрывая уставшие глаза. — Я тебя разбужу, обещаю., — ответил Макс, положив руку над Катиной головой, будто нависая над ней и улыбаясь уж слишком радостно. — Мне пора, все уже скоро проснутся, — она глубоко внутри понимала, что если сейчас он ее остановит, она не сможет уйти, готова будет вечно его целовать и подставлять губы в ответ, только вот он этого навряд ли захочет. В Москве у него другая жизнь: родители, друзья, наверняка не одна девушка, мечтающая прямо сейчас оказаться на месте Решетниковой, а это просто обычное лагерное приключение. Но Кате даже не обидно, ей слишком уютно и правильно, чтобы жалеть о содеянном. Ничего не значащие поцелуи, слишком обыденные и обычные для не такой уж скромной повседневной жизни Решетниковой вскоре забудутся, а тепло от лагерной атмосферы останется. По крайней мере, ей хотелось так думать. А пока она молчала и улыбалась пьяно, закусывала губу, покачиваясь на мысочке одной ноги и скрестив руки за спиной, хоть и безумно хотелось в этот момент вновь повиснуть на шее Макса, крепко сцепив замок на его спине, прижаться всем телом и чувствовать его запредельно близко. Он поцеловал ее в последний раз, придерживая за подбородок и зарываясь рукой в растрепанные спутавшиеся рыжие волосы, а затем сам выпустил из объятий и отошел на пару шагов, пропуская Катю ко входу в ее корпус. Печаль во взглядах обоих они запомнили надолго.

***

Катя осторожно, стараясь никого не разбудить, хоть и понимала, что вряд ли сейчас кто-то спит, пробралась к двери своей комнаты, тихонько дернула ее за кованую ручку, но она не поддалась. Катя опешила, но не оставляла попыток попасть в свою комнату. Ей сейчас хотелось лишь одного — переодеться в сухое и поспать хотя бы пару часиков, хоть она и не была уверена, что ей удастся после такого душевно растревоженного раннего утра уснуть. — Эй, Решетникова, — из-за двери комнаты парней высунулся Карпен. — Оу, ну и видок у тебя. Катя закатила глаза. Только любопытных расспросов Лехи, который в этом плане был даже хуже девчонки, ей не хватало. — Карпен, что за хрень с нашей дверью? — резко сменила тему Решетникова. — Там Софа с Женей. Ну, понимаешь, лямур тужур, — Карпенко сделал неприличный жест руками. — Идем ко мне в комнату, не мешай нашим голубкам. — Блин! — Катя чертыхнулась, но забежала в комнату к Карпену, боясь, что ее не совсем пристойный вид заметит кто-то мимопроходящий. — Я должен об этом что-то знать? — Леша указал головой на чужую толстовку, прикрывающую Катино тело. — Не стоит, — Решетникова улыбнулась, подошла ближе к Карпенко и уткнулась лбом в его плечо, от которого пахло сигаретами и непонятно откуда взявшимся в такой глуши коньяком. — Лех, я такая дура. Он рассмеялся, легко обнимая ее одной рукой, поглаживая по спине. — Сейчас, дам тебе что-нибудь переодеться. Леша порылся в уже практически собранном для отъезда чемодане и протянул Кате свою черную футболку с логотипом AC/DC. Решетникова благодарно взяла вещь и, даже не подумав о том, чтобы попросить Леху отвернуться или хотя бы отвернуться самой, быстрым движением скинула с себя толстовку Макса и хотела так же быстро надеть футболку Карпена, но дрожащие руки и легкое опьянение от алкоголя, но больше от Нестеровича, помешали ей это сделать, она несколько раз перекрутила безразмерную майку, но так и не смогла найти второй рукав, безжизненно повесив руки, торчавшие из одной дырки. — Лёёёх… — захныкала Решетникова, потерявшись в огромной футболке, — помоги, ну! Карпенко рассмеялся и помог Кате справиться с одеванием, стараясь не касаться руками практически обнаженного тела. — Эх ты, горе луковое, замерзла совсем, — он накинул на нее сверху покрывало со своей кровати. — Давай хоть чаем тебя напою. — Карпенко, какой чай! Давай что покрепче! Я знаю, что у тебя есть! — Катя залезла с ногами на постель Карпена и, подложив под спину подушку, откинулась к стене, устало прикрывая глаза. Они уже давно перестали делить вещи на свои и общие, засыпали там, где удобнее, не видели ничего противозаконного в крепких объятиях на ночь, а Катя, пожалуй, уже лучше самого Леши знала, где у него все лежит. Она чувствовала себя здесь как дома, будто бы прожила в этом обшарпанном здании ни один год, а Карпенко внезапно оказался ей практически лучшим другом, человеком, которому она за смену успела довериться гораздо сильнее, чем большинству людей, которых она называла своими близкими в Новосибирске, и который ей рассказал так много, сколько она не знала о своих давних друзьях. — Держи! — он протянул ей кружку, наполненную горьким алкоголем, и сел вплотную рядом, приобнимая за плечи и массируя голову. — Катюх, все-таки хорошо, что мы познакомились. — Почему? — Решетникова доверчиво забралась Карпенко на колени, закутывая их обоих в покрывало. — Ну, это знаешь, как родственная душа. Я все эти три недели знал, что смогу на тебя положиться, хоть и не возникло такой ситуации, что меня пришлось бы страховать. Просто вот именно это понимание, что я могу где-то дать себе отдых, что всегда могу прийти и тебе рассказать все, и ты меня поймешь — это мне давало силы на всю эту нервную работу. Софа да, крутая, мы давно уже с ней знакомы, с ней классно веселиться, выпивать, но по душам я не могу с ней говорить. Да и с Женьком та же фигня. Вот ты — совсем другое дело. — Лешенька, ты пьян… — Катя осушила свою кружку и погладила рукой колючую щеку парня. — Можно подумать от этого ты перестаешь быть охуенным другом, — он сжал ее в объятиях, целуя в лоб. — Просто я что-то стал сентиментальным, старею, наверное. — Угу, — Катя шмыгнула носом. — Ты плачешь, что ль? — Карпенко приподнял ее голову за подбородок. — Иди на хер, — сквозь слезы рассмеялась Катя и разрыдалась только сильнее.

***

Катя проснулась от невыносимого жара и не сразу сообразила, что на улице по-полуденному припекает солнце, а рядом лежит обнимающий ее Карпенко, который, как только Катя попыталась незаметно выскользнуть из его объятий, тут же резко распахнул глаза. — Доброе утро, — Леха сладко потянулся. — Доброе! — Решетникова села на кровати, пытаясь хоть немного прикрыть бедра футболкой Карпенко. — Кофе будешь? — Леша отчего-то выглядел таким довольным, Кате даже захотелось ему сигарету предложить. — Нет, спасибо. Как мы с тобой вообще умудрились уснуть? — рассмеялась Решетникова и поспешила подняться на ноги, вспоминая события сегодняшнего утра. Она помнила все: и пирс, и ночные купания, и поцелуи за клубом и неловкое прощание, как потом переоделась в Лехину футболку и просто расплакалась от переполнявших эмоций, самых разных — и хороших, и плохих, а тот просто смеялся над глупой Решетниковой, ревущей сейчас на его кровати, и подавал ей носовой платок, а потом просто сжал в таких нужных и чисто дружеских объятиях, шепча что-то успокаивающее.  — Пойду к себе, эти поди уже нанежились. А сколько времени? — Два почти, — Леха посмотрел на циферблат доисторических часов, стоящих на тумбочке среди заветренных огрызков яблок и грязных кружек. — Хм, странно, — Катя мотнула головой. — Что странно? — поинтересовался Карпенко, протирая еще не раскрывшиеся до конца глаза. — Да так, ничего, — Катя захватила со спинки толстовку Макса и направилась к себе в комнату, надеясь, что отъезд коллектива Шестеперова просто отложили. — Спасибо за компанию, за футболку и… — замешкалась девушка, — за все.

***

Решетникова без труда теперь попала к себе в комнату, где Софа, как ни в чем не бывало, пила чай. — Доброе утро, госпожа кролик, — рассмеялась рыжая. — Кать! — зашипела Кольбедюк. — Что? — Ничего, — Софа прищурила глаза. — А ты где все утро пропадала? Да еще и заявилась в футболке Карпенко. — Поняла. Мое молчание в обмен на твое молчание, — Катя, притворно и хитро улыбаясь Софе в ответ, спрятала за спиной чудом не замеченную подругой толстовку Макса, прошла к шкафу, засовывая ее в самый неприметный угол, и, наконец, стала переодеваться в свою одежду. — К тебе тут, кстати, Нестерович заходил, — как бы между делом изрекла Кольбедюк, облизывая ложку со сгущенкой. — Давно? — Катя попыталась выглядеть как можно более незаинтересованной в его визите. — Да уж пару часов назад. — Что хотел? — Спрашивал, где ты. И был какой-то слишком довольный, — Софа прекратила уплетать сгущенку и с любопытством уставилась на Катю. — А ты что? — Решетникова сглотнула под пристальным взглядом подруги. — Сказала, что ты у Карпена в комнате спишь. Катя замерла. — И что дальше? — А дальше я уже не видела, но слышала, как он стучался к Лехе, потом вроде как дверь открыл или сам, или, может, Карпен встал, хоть я его голос и не слышала, а потом Макс быстро ушел. И я не подслушивала, просто акустика хорошая, — рассмеялась Кольбедюк. — Блин! — Катя судорожно кусала губы, пытаясь сообразить, что Макс мог подумать, увидев Катю, спящую в обнимку с Карпеном, и видел ли он вообще что-то.  — Во сколько они уезжают? — Кать, они уехали минут 40 назад. — Твою мать! — Решетникова прекратила, наконец, попытки хоть немного расчесать спутанные от ночных купаний волосы и замерла. — Кать? Все в порядке? — Софа, наконец, посерьезнела. — Да, просто… — Катя постаралась сдержать непонятно откуда взявшиеся слезы. — Просто отдать кое-что забыла. Решетниковой отчего-то жутко захотелось плакать. Она закусила губу и отвернулась к окну, стараясь никак не выдать своих эмоций. Ей не было обидно, стыдно, больно, неудобно, просто в очередной раз она поняла, что дура. Дура, в жизни которой все решают случайные обстоятельства.