Десять лет спустя

      Маленький деревянный дом утопал в густой зелени так, что его было не различить с дороги. Кисе три раза проехал мимо и, сверившись с навигатором, возвращался. Слабо верилось, что в густых кустах может быть дом. Но он там был. Маленький, двухэтажный. Вокруг не было ни калитки, ни забора, даже дорожка к входной двери отсутствовала. Идти пришлось по узкой тропинке, продираясь сквозь кустарник и спотыкаясь о камни и корни.       Дом был неосвещен и казался необитаемым. На стук никто не отозвался, старая, с облупившийся краской дверь скрипнула и покачнулась на сквозняке. Незаперто. Кисе для проформы постучал еще раз и вошел. Как он и предполагал, дом был необитаем, но не заброшен. Коробки, высокая стопка матрацев, окна без занавесок, но никаких следов мусора или пыли. От одной из комнат, которая, судя по планировке, должна служить кухней, тянуло сигаретным дымом. Информаторы Акаши ошиблись — Шинтаро здесь давно уже не живет.       — Кого еще там принесло? — недовольный голос со стороны кухни. Очень знакомый голос. — Убирайтесь отсюда!       Кисе поспешил туда. За грязным столом, усеянным окурками, полупустыми бутылками и сигаретными пачками сидел он. В трусах и в майке. Высокий и тощий, как щепка. Щеки ввалились, на запавших глазах черные синяки. Обтянутый кожей череп. Некогда изумрудно-зеленые волосы стали почти до плеч, потемнели и слиплись жирными прядями. Он подслеповато щурился, стараясь разглядеть гостя.       — Мидорима Шинтаро? — все еще не веря своим глазам уточнил Кисе.       — Опять банкиры что ль? — пробурчал он. — Нахуй пошли! Я второй день как из клиники. За деньгам пиздуйте к моему папаше.       Кисе стоял в дверях, не зная, что и сказать. Он знал, что Шинтаро изменился, они все изменились, ожидал чего угодно, но только не этого.       — Господи, что с тобой стало? — озвучил он единственную мысль бившуюся в голове.       — Ты еще кто такой? — Шинтаро выбил из мятой пачки сигарету, прикурил и выпустил в сторону Кисе струйку дыма. Рёта почти со священным ужасом глядел на неестественно длинные тощие пальцы, все в синяках и кровоподтеках, на неровно обкусанные и переломанные ногти. Эти руки десять лет назад были предметом гордости и стоили очень многого. А сейчас на тыльной стороне ладоней и сгибах локтей царили огромные синяки со страшными черными точками вдоль вен.       — Кисе Рёта, помнишь такого? — невозможно хотелось сбежать отсюда и искать другого Шинтаро, правильного, а этого стереть из памяти как страшный сон.       — Как же не помнить? — Мидорима раздавил на столе тлеющий окурок. — Моя первая школьная любовь. Недели не прошло, как я о тебе на группе рассказывал. Ну проходи, садись, — он выпнул из-под стола деревянный табурет. Тот прокатился через всю кухню и больно ткнулся Кисе в колено. — Чего приперся-то? Наркоты нет. Всю выгребли, пока меня не было. Честно говоря, я знал, что мы еще встретимся, но не так, а в очередной закрытой клинике для наркоманов.       — Почему? — Кисе перестал стоять столбом и сел на скрипнувший табурет рядом с Шинтаро.       — Ну ты же этот …как его… — Мидорима задумчиво крутил пальцами, похожими на узловатые сучья.       — Топ-модель, — мягко подсказал Кисе.       — Проститутка ты обыкновенная! Модель… — неожиданно зло выпалил Шинтаро и затянулся новой сигаретой.       Это был их извечный камень преткновения. Когда они заканчивали старшие школы, Рёта начинал подумывать о карьере модели, чем страшно злил Шинтаро, который ставил моделей и проституток в один ряд. Доказать обратное было совершенно невозможно.       Собственно, из-за этого и случилась их последняя ссора, когда строгий и собранный Мидорима привычно поправил очки и четко поставил ультиматум: «Или я, или съемки в журнале». Кисе тогда назвал его придурком, олухом и гадом, вообще много кем назвал, собрал вещи и хлопнул дверью. Больше они не виделись.       Господи, но что мешало потом просто позвонить, узнать, уточнить, что все в порядке? Обида? Обида прошла через неделю. Через месяц. Через год. Что мешало просто спросить, как дела, помешать, остановить, прекратить это безумие? Такого не должно было случится ни с кем и никогда. Это было жестоко и не справедливо. Но не к Кисе, а к самому Мидориме, к тому, кого он когда-то любил больше всего на свете. Почему он за десять лет не поинтересовался, как живет его друг, товарищ, первая любовь? Тот самый принцип «Если есть время заботиться о других — иди пробегись» намертво въелся в кровь и отравил всю их жизнь. Как никогда ясно Рёта увидел, что в Тейко из них сделали монстров. Но не монстров — непобедимых баскетболистов, а монстров — равнодушных, самоуверенных, завистливых тварей, нелюдей. Иначе этого кошмара бы не было.       — Ты че приперся-то? Трахнуться захотел? Так зря. У меня без наркоты не стоит. Ты через недельку заходи, когда эта дрянь, которой меня в клинике накачали, выйдет.       Кисе тут же вспомнил о цели визита, достал из кармана фотографию и положил ее на стол.       — Помнишь это?       — Помню, — Мидорима даже не смотрел толком: так, взглянул мельком и отвернулся. — Лучше бы не помнил.       — Мы хотим собрать всех и поиграть. Как в старые времена, — Кисе вопросительно смотрел в зеленые глаза. — Может, ты придешь, и мы сыграем, вспомним молодость?       Мидорима отвернулся в сторону.       — Играйте без меня, — на мгновение проступил четкий и собранный Шинтаро, а потом снова появился этот, с дрожащими руками и двухдневной щетиной на лице.       — Почему? — Кисе чуть коснулся острой скулы, провел пальцами по колючему подбородку. Того, на миг проступившего образа хотелось еще.       — Мидоримы Шинтаро больше нет, — он резко дернул головой, уходя от прикосновений.       — Не говори глупостей, конечно же есть, — Кисе настойчиво повернул его голову к себе, наклонился и коснулся губами тонких бледных губ. Ласково и настойчиво, перебивая поцелуем горький вкус дешевых сигарет и еще чего-то неестественно сладкого. Наконец, под его напором чужие губы раскрылись. Мидорима с неожиданной жадностью прикусил его губу, ближе притянул его затылок и ворвался языком вглубь рта, вылизывая и лаская. Кисе на мгновение задохнулся. Да, это был его мужчина. Так, как он, не целовал его больше никто и никогда. Жадно, точно вымерено, не давая перехватить инициативу.       Кисе пододвинулся ближе, сдаваясь под напором и откидывая голову, обнял худые плечи, зарылся пальцами в длинные волосы. Мир растворился, исчез. Какой-то правильный кусочек жизни встал на свое место. Это было то, чего постоянно не хватало, то, что он искал в работе, мимолетных романах и случайных связях.       Мидорима снял его руку с плеча и потянул к своему паху. Все так же продолжая покусывать его губы, приложил, прижал, чуть толкнулся бедрами.       Кисе разорвал поцелуй и отстранился, удивленно глядя в насмешливые зеленые глаза.       — Сказал, же, что ни черта не получится, — ухмыляясь Мидорима отодвинулся подальше. — Приходи попозже и хоть травки с собой принеси. Только не затягивай, — он длинным уродливым пальцам коснулся свежей ранки на губе топ-модели, — а то меня отец снова в клинику сдаст.       Кисе помотал головой. Правдивые, жестокие слова отрезвили. Сквозняк распахнул чуть прикрытую форточку, сдувая со стола пепел и окурки, чуть шевельнул неуместное здесь фото беззаботных школьников. Блеклые лучи солнца, нескромно заглянувшие в окно, коснулись тощих рук и безжалостно высветили неприглядную правду.       — А что касается этого, — Мидорима взял со стола фотографию Поколения Чудес. — Смотри, — жестоко смял ее и бросил в пустую мусорную корзину. Пролетев высоко над столом, она ударилась о пластиковый край урны и, насмешливо шелестя, покатилась по полу.       Кисе с нескрываемым ужасом смотрел на смятую бумажку. Не осталось ничего, что ему было дорого: Мидорима, всегда спокойный, аккуратный, собранный, поправляющий зеленые очки. Пластырь на пальцах, бесконечные гороскопы и талисманы дня. Но все это не важно. Не осталось того, что делало его Мидоримой Шинтаро — талант, помноженный на бесконечные тренировки.       Кисе схватил изуродованные руки, сжал в ладонях и уткнулся в них лбом. Прямо как на могиле чего-то прекрасного и дорогого.