Косячный игрок

Была поздняя ночь, когда Хаширама проснулся. Его снова мучил тяжелый сон-воспоминание о прошлом, которое он бы хотел забыть. Жаль, что жуткий месяц так четко врезался в память. То время, когда болезнь брата лишила его и разума и сил. И вместе с тем расставила все по своим местам: он все же любил его и был готов заботиться о нем. Поведение Тобирамы, его подчеркнуто-холодное отношение к нему и младшим, намеренное дистанцирование от них причиняло боль, но Хаширама не собирался платить ему той же монетой. Он взял на себя заботу о брате, разрывался между полигоном и постелью больного, недовольного чем-то брата. Когда тот не видел, он горько улыбался, зная, что когда Тобирама поправится, все вернется к началу. Во время его отсутствия из-за тренировок за братом приглядывали Каварама и Итама. Бредящий Тобирама и тяжелые ночи, полные страха, что на утро их останется трое, сплотили детей и привязали их друг к другу крепче, чем кровавая Эпоха, полная смертей среди союзников и знакомых-друзей. Они сражались с болезнью, зная, что альбинос вряд ли вспомнит то, как им было хорошо, когда он «выплывал» из беспамятства и беззлобно, устало бурчал. Такими вечерами, полными страха и одновременно домашнего счастья, они все мечтали о том, чтобы все поскорее закончилось, чтобы Тобирама встал на ноги, и они бы сообразили все вместе, как быть дальше. Хрупкое счастье, защищающее их от кошмара, разрушил Кадома-сама, заявивший, что альбинос может не дожить до утра. Тогда Хаширама впервые не сдержался и, когда ирьенин покинул комнату, со всей силы ударил кулаком об пол, рядом с матрасом, на котором лежал Тобирама. Белее, чем раньше, и с горящим в воспаленных глазах страхом. Этой ночью он отправил младших приглядеть за ним, а сам вышел на энгаву. Далекая и равнодушная полная луна серебрила закрытые бутоны фрезий, холодный ночной ветер пронизывал до костей. Как бы ни была природа равнодушна к ребенку Сенджу, но Хаширама был именно тем, кто мог научиться слышать ее. Нужно было только подтолкнуть его. Мальчик вернулся в комнату за полночь и подменил клевавших носом младших, усевшись рядом с матрасом Тобирамы. Он накрыл белую кисть брата своей и легко сжал, как бы говоря, что будет с ним до конца. - Что бы ни случилось, ты всегда будешь со мной. В моих мыслях, в сердце, - Хаширама сглотнул. – Брат, я верю, что ты справишься. Борись. За пару часов до рассвета он понял, что эту ночь не забудет никогда. Хаширама не слышал ирьенина, не желал его слышать, когда повернулся к нему и увидел на его лице облегчение. Ребенок смог сообразить, что взрослые желали смерти его брату, но не принять это. В ушах звенело, а в груди стало пугающе пусто. Клан резко стал не важен. «Как я скажу об этом Итаме и Кавараме?» Тогда он поддался глупой надежде, что, проснувшись на утро, события ночи окажутся не менее глупым страшным сном. Это было к лучшему. Сжимая в объятиях тонкое тело брата, он не мог поверить в то, что счастье и справедливость есть. Тобирама не отталкивал его, не цедил ядовитых слов. Казалось, альбинос не понимал, из-за чего эти слезы и радость, а у Хаширамы не находилось сил рассказать о том, что он хотел бы, но не мог забыть. Эту Его обязанность взял на себя Каварама, а более расторопный Итама убежал за человеком, которого Хаширама предпочел бы не видеть. Болезнь изменила не одного Тобираму. Хаширама Сенджу перестал быть послушной и податливой глиной в руках отца, все чаще сбегал с полигона, предпочитая одиночество на берегу реки тренировкам с человеком, которого совсем недавно едва ли не превозносил. Он был благодарен за тренировки, сделавшие его тело крепче, но не мог простить отца и Клан, который настроил Тобираму против них. Казалось, будто он резко повзрослел. И он оглядывался назад, жалея, что начал задумываться, ведь раньше все было так просто: есть Сенджу и их враги - Учихи. А выздоровевший брат лишь подливал масла в костер, заводя душевные беседы перед сном. Влияние брата на них было ужасающим, и первым, кто испугался этого, был Хаширама, познакомившийся с ровесником на берегу. Он точно знал, что Мадара из Учиха Ичизоку, но ничего не сделал, продолжил дурачиться и выводить его из себя, посмеиваясь. Время пролетело незаметно, и только труп в реке заставил его хлопнуть брюнета по плечу и попрощаться. Он стал приходить на побережье не только для того, чтобы насладиться тишиной и перестать задумываться над каждым жестом людей из Клана, но и просто потренироваться, пообщаться со сверстником, напоминающим ему самого себя. Они встречались у реки и быстро, тихо уходили туда, где было достаточно места для маневра. Туда, где гибкий, как трава, Хаширама забывался, не уходил от атак Мадары, а контратаковал. С каждой встречей и изматывающей тренировкой или же задушевной беседой они привязывались друг к другу все сильнее, а он все не мог найти в себе сил, чтобы рассказать другу о том, что они должны быть врагами. Хаширама не хотел потерять единственного друга, поэтому молчал. Именно из-за того, что он не промолчал, дружбе пришел конец, а Тобирама принял на себя основной удар Судьбы. Застыв памятником самому себе, Хаширама смотрел за той сценой, что развернулась на водной глади между их с Мадарой младшими братьями. Ему не нужно было спрашивать, чтобы понять – мелкий Учиха и его брат были знакомы. Даже больше – Изуна и Тобирама были такими же, как он и Мадара, вот только альбинос не стал молчать. Открылся и теперь прикрывает своего друга, становясь на траектории оружия. Оружия… «Ну уж нет!» - камешек, брошенный им, сбил приближающуюся смерть младшего Учихи. Его действия были полностью отзеркалены бывшим другом, с которым они одновременно бросились вперед. Он был зол, когда встал перед отото и закрыл его собой. Дальнейшие события он помнил смутно – его разум затмила злость на слабость Учихи, готового преклонить голову перед бессмысленной и беспричинной ненавистью их Кланов, и собственную беспомощность – Хаширама никак не смог бы повлиять на решение друга разорвать их отношения. Хаширама смотрел в спину друга и не мог не думать о своей силе. Точнее, о том, что ее нет: даже друга не смог сохранить. Пришло время стать сильнее. Он должен быть сильным, настойчивым и все тем же «дурнем» для того, чтобы Мадара вновь смог поверить в то, что их мечта вполне осуществима, чтобы он смог противостоять Проклятию Учиха и удержать друга от падения в бездну. Нужно что-то, что бы показало – «Сенджу может отбросить вражду, а ты, Учиха, сможешь?» И мальчик знал, что это. Стихия Дерева. Но как его тренировать? Он смотрел на брата и вспоминал их тренировки со Стихией Воды. «Водой ты все равно не сможешь управлять, а вот чакрой – да», - в голове будто взорвался взрыв-тег. Вот оно! Так и началась эпопея о Сенджу и Дереве. Старший сын Батсумы отмахивался ото всех и каждого, кто подходил к нему, пытаясь повторить тот же фокус с чакрой, что и при изучении Суитона, то есть преобразить нейтральную чакру внутри организма. Ничего не получалось, но мальчишка не сдавался, с поистине нечеловеческим упрямством пытался придать своей чакре новые свойства. Сидеть на месте было для него смерти подобно, но тренировки в Клане казались ему неправильными, поэтому он всячески убегал от отца и наблюдателей, тренируясь так, как, казалось, было нужно. Так ему удалось забраться в одно место, о существовании которого никто не знал – подземные воды рьяно исполняли просьбу своего пользователя и окружили самую интересную область «Мира Шиноби» и ее проекции в этом мире барьером фуин. Об этом он не мог знать, поэтому смело ступил за линию барьера. В нос ударил резкие запахи свежескошенной травы и пепла, которые оседали на языке и заставляли морщиться – столь неприятны они были. В воздухе, в свете солнечных лучей танцевали пыль и пыльца, ухудшающие видимость, но Хаширама мог разглядеть широкоплечую фигуру, сидящую на монструозных корнях Древа. На нем были красные доспехи, какие носили представители их Клана, но сам мужчина был не знаком. Мальчик подошел поближе и смог разглядеть, как лопнула кожа и на встречу с солнечными лучами потянулась, извиваясь, тонкая яблочно-зеленая цветоножка со скрытым от мира за чашелистиками цветком. Выросла на десяток сантиметров от плодородной и, по любому, мозолистой ладони, после чего теряет свою яркость, в конце концов, приобретая темно-бирюзовый цвет, и расцветает. Снежно-белые лепестки выглядели острыми и колючими, а россыпь пятен-рубинов по краю напоминали капли крови. После чего как будто глазами мужчины, мальчик увидел, что сердцевина у цветка багряная, и его сердце пропустило удар. Он почувствовал этого воина как самого себя и точно знал, что тот скорбит и не может отпустить самого дорого для себя человека, чьи глаза одного цвета с сердцевиной цветка. Смутился знанию, что лепестки, несмотря на свой вид, крайне нежны, как и белоснежные волосы дорогого человека. - В Память о Нем. В Память о Ней, - Хашираме тоже передалось искреннее желание СОЗДАТЬ нечто такое, что бы было достойным памятником для самого близкого человека. Его захватили эмоции мужчины, впечатлила крошка, выросшая на крови и чакре и впитавшая в себя воспоминания, которая будет первой из тех, кто будет покрывать землю в Лесу Шингитай. За восхищением он едва не упустил, что вид цветка отзывается болезненным чувством вины, как губы шепчут слова мольбы, просят прощения. - Тобирама, - на белый лепесток упала слеза. – Прости, что не смог защитить. На корнях сидел он сам. Только взрослый, скорбящий по брату и бередящий жуткую рану на груди, выращивая цветы, напоминающие о нем. Хаширама мог сказать с непоколебимой уверенностью, что он-взрослый был крайне силен и от этого становилось не по себе – кто смог убить человека, находящегося под защитой такого монстра? Тобирама ведь не мог подставиться? Мальчик хотел бы сказать, что стоит отпустить дух альбиноса с миром, хотя и чувствовал, что тот не сможет сделать этого. Не захочет. Как и он, мужчина слишком сильно был привязан к брату. - Тебе доводилось видеть смерть близких, мелочь? По глазам вижу, что да, - он и не заметил, как мужчина сначала посмотрел на него, а потом перевел взгляд от лица мальчика на небо. – Был такой же денек. Теплый, летний. Его утро я потратил на разгребание дел Клана, а ближе к полудню ко мне ворвался Учиха. Взъерошенный, как его брат, Изуна скинул все свитки и бумаги со стола, схватил меня и притянул, яростно шипя проклятия. Он боялся за Тобираму и был обеспокоен тем, что мой брат впервые в жизни проигнорировал встречу. Я использовал собственное сродство со Стихией, чтобы быстро узнать - брата не было в Деревне. И только тогда я заволновался. Идиот! Мы не успели. Я видел сломленную фигуру брата и чувствовал его страх. Он был на грани, когда мы вмешались… Мальчишка слушал и не перебивал. - Он был слабее противника и прекрасно это понимал. Будь рядом с ним Учиха, ничего бы не произошло – их бы потрепали, но не убили. Или… В любом случае они бы вернулись вдвоем. Оба! Хаширама мог его понять. Он испытывал похожие чувства, когда Тобирама заболел и бредил, и винил себя – не доглядел ведь. Видеть мертвого Итаму было легче, чем дежурить по ночам у матраса Торы. Результат не был столь страшен, сколько сам процесс. Странно, да? - Шинигами-сама не оставляет его с самого детства, значит, - хмурясь, произнес мальчишка. Он смотрел на цветок, разросшийся и оплетший руку мужчины до локтя, поэтому не заметил удивления, мелькнувшего на лице Хаширамы-взрослого. – Я хочу стать сильнее. Мне нужна сила! С ней я смогу защитить Кавараму и Тобираму, отец будет считаться со мной. А если я возглавлю Клан, будучи сильнейшим, то смогу прекратить войну! И брат сможет не скрывать свою дружбу с Учихой. - Хах, - усмехнулся мужчина, выслушав мальчишку. – Будут тебе тренировки, малек. С начала и до конца, без остановок и «больше не могу». *** Мужчина, практически старик по меркам своего времени, внимательно наблюдает за парнишкой из Сенджу и не может не заметить некую неправильность в его поведении. Молодое полено не брызжет слюной в попытках навязать ему свою точку зрения, согласно которой Учихи – зло, требующее скорейшего уничтожения и предания забвению, как делает другой представитель Клана, ведущего свой род от младшего из сыновей Рикудо Сеннина. Зрение еще остро, и он точно может сказать, что этот Сенджу не согласен с подобным. Отчего же? Знать матерому шиноби интересно, ведь это крайне необычно! Сенджу, который не ненавидит Учиха – оксюморон сродни бойцу Учиха без шарингана. И зачем они так упорно настаивают на союзном договоре? Хатаке Ичизоку уже обозначил свою позицию и не собирается менять ее – Клану не выгодно вести боевые действия, поэтому союзник не получит их поддержку ни оружием, ни провиантом, ни, тем более, шиноби. Обновление крови? Сенджу Ичизоку не настолько малочислен, чтобы нуждаться в этом. - Война Учиха Ичизоку и Сенджу Ичизоку – дело, к которому Хатаке Ичизоку не имеет какого-либо отношения. Нейтралитет не будет нарушен, - мужчина поднялся и покинул комнату, где молодой и истинный Сенджу дошел до точки кипения. Его же спутник пожал плечами на слова товарища и тоже покинул зал, чтобы под конвоем оправиться в выделенную комнату. Дипломата из Киешима Сенджу не выйдет – шатен это понял еще в дороге, но даже не стал заострять на этом свое внимание. Глава Хатаке умен и не станет убивать их на своей территории, чтобы не нарушать нейтралитет, хотя и затаит после некоторых «представлений» со стороны посланников Сенджу. И вообще, его задача проследить за тем, чтобы Киешима вернулся в селение живым, а заключение договора – не его головная боль. Проходя мимо одной из комнат, парень сработал на одних рефлексах. Блокирующая деревянная стена закрыла собой не только его, но и сопровождающего шиноби из Клана Хатаке. Защитная техника держалась только за счет того, что он изначально вложил в нее довольно много чакры и осуществлял постоянную подпитку. Такое давление было в новинку для молодого шиноби. Он тотчас сконцентрировался на том, чтобы удержать деревянный щит, отрешившись, в некотором смысле, от реальности. Направляя чуть больше чакры в участки, куда, как ему казалось, неизвестный противник должен будет ударить, ему удавалось противостоять сильный ударам молний Райтона. Коридор искрился. Крыша не пережила первой атаки, и теперь каждый Хатаке видел искры и отсветы молний, слышал чириканье птиц, оглушающее оказавшихся под защитой Хаширамы шиноби. Но даже в таком состоянии все ниндзя с пепельными волосами испытывали лишь трепет. Это пробуждение могло подставить под удар нейтралитет Клана. «Черт возьми, ну почему все так не вовремя!» - какие бы чувства не испытывал он, как часть Хатаке Ичизоку, Ясуши оставался его Главой. Его долгом было вести Клан к процветанию. Война же на стороне Сенджу приведет к тому, что Хагоромо перестанут соблюдать давний нейтралитет, стычки с ними станут мешать процветанию Клана, и Курама Ичизоку перейдут под крыло Учих. Этот нейтралитет в период беспорядочных войн – их щит от посягательств на земли Клана. Союзник Хьюг – Такетори Ичизоку - уж точно не станет медлить. Больно уж этому Клану тесно на равнинах, в горы тянет. Ясуши тайными переходами оказался в комнате, откуда было совершено нападение. На подставке клинок, что был выкован древним мастером, был охвачен молниями, тянущимися в коридор. Хатаке протянул руку, чтобы взяться за рукоятку. Меч среагировал моментально – одна из молний отделилась от общего потока и пронзила ладонь. Мужчина зашипел. Они уже успели забыть, что Чидори крайне своеволен, а он еще и был беспечен. «Но почему такой прессинг? - Ясуши оценил поток молний, испускаемый клинком. - Откуда?» Чидори требовалась чакра. Долгое время он запасал ее, паразитируя на своих «хозяевах», но в последней войне, около двух столетий назад, Хатаке выжали практически все из него, защищая женщин и детей. О том дне все еще помнят, о доблести и преданности того шиноби, но только не имя героя. Ведь он стал последним, в ком Чидори «признал Хозяина». И вот теперь это оружие вновь проснулось. Запело. «Чидори среагировало на Сенджу», - Ясуши был уверен лишь в одном. Кто бы из этих двоих не стал бы «хозяином» клинка, он его не получит. Это реликвия Клана Хатаке! Его богатство, в конце концов. Хаширама тем временем устал от этой патовой ситуации и применил несколько простых, но выигрышных комбинаций, оказавшись рядом с Ясуши. Он ожидал увидеть шиноби из Страны Молний, который бы уже договорился с Кланом Хатаке, но там был лишь клинок, чье лезвия было охвачено молниями, и Глава Клана, стоящий на расстоянии от жуткого куска металла. «Все интереснее и интереснее», - следующие события удивили Хатаке. Сенджу, как и ожидалось, попытался взяться за Чидори, но тот, как и Ясуши до этого, пронзил смуглую ладонь. Молнии тянулись к бедру юноши. Это заметил и парень. - Мне тоже нравятся работы братишки, - Ясуши подавился. Этот… Сенджу! Он лишь улыбнулся, и раненой рукой извлек из подсумка несколько печатей. Хатаке принюхался. От алых письмен на взрыв-теге исходил совершенно иной запах. Он был свежим, насыщенным и совершенно иным, нежели тот цветочно-травянистый аромат самого Сенджу. Хатаке покачал головой. Это уже даже не смешно. Клинок. Чидори. Тот самый, что игнорировал каждого жителя Селения на протяжении двух сотен лет, пробудился из-за взрыв-тега, напитанного чакрой кого-то с Суитоном?! Скрестив руки на груди, Ясуши резко потребовал, чтобы мальчишка вернулся к сопровождающим и удалился в отведенную комнату. - Чужакам нельзя находиться в Покоях, - фыркнул напоследок Глава. Он знал, что некоторые Семьи будут недовольны его решением: «Смирятся». – Старейшины должны узнать об этом. И Семьи, пожалуй, тоже… Шатенка, сопровождающая юного Сенджу, была готова взорваться от того коктейля чувств, что она испытывала с того момента у Покоев. Два века никто не знал, будет ли еще возможность услышать пение десяти тысяч птиц на поле боя, а теперь, когда клинок проснулся, отреагировав на чакру Хозяина, они не собираются отдавать его?! Их учили, с пеленок внушали совершенно иное! Они должны способствовать встрече Хозяина и его оружия. «Госпожа узнает об этом, блохастый!»