Пыль на ветру

В их народе говорят, что когда в конце лета начинается сезон звездопадов — бог и богиня ссорятся на девяти небесах, и звезды сыпятся с неба от их крика, или слёз, льющихся из божественных глаз. Небо полыхает августовскими кострами, яркие росчерки освещают ночь и тяжелеющий воздух уходящего лета. Поэты в богатых дворах преломляют слова подобно клинкам, чтобы описать, как слепнет мир в безлунье и как становится зрящим под светом этих звезд. Удивительное и прекрасное зрелище, но он даже не смотрит на него. Его глаза устремлены за недостижимую полосу моря — к югу, с его кипарисами вдоль ровных дорог и полям, где рис выращивают в воде, а тигры сверкают желтыми глазами из бамбуковых зарослей на ночных путников. Где-то далеко за спиной, там, где поднимается первая звезда, есть другой остров — с непроходимыми хвойными чащами, стынущими во льдах водами и высокими перевалами, там другим богам поклоняются мужчины-воины. Но его отсюда не разглядеть, даже если смотреть очень пристально. Ёнджун в столице, и, куда бы не глядели его глаза, он видит только доступный ему мир перед собой с каменной стены городских ворот. Теперь это его дом и его работа. Среди десяти тысяч звуков, запахов торговых улиц и вихрей голосов, среди нефрита и золота императорского двора. Столица. Пыль мира. * Они встречаются вновь в конце лета, когда павловнии роняют листья на тихую поверхность пруда в городском поместье. Идет Праздник Голодных Духов, и многочисленные потоки людей по всей поднебесной весь день спешили в храмы оставить подношения у алтарей и вернуться до наступления темноты, чтобы вечером зажечь на пороге бумажные фонари, по которым духи предков найдут в темноте дорогу в свой старый дом. Прошедшие годы изменили облик принца, но, похоже, совсем не затронули его сути. Когда семь лет назад они виделись в последний раз, маленький мальчик со злобой колотил тренировочными палками ухоженные парковые кустарники, швырял в него проклятиями, как камнями, а камнями — в уток у пруда. Теперь про принца ходит слава неуправляемого императорского отпрыска, попирающего земные и небесные законы приличия, когда он промышляет, вооруженный, по ночным городским кварталам, как разбойник с неохраняемых провинциальных дорог — и становится главным источником проблем для городской стражи. Однажды покойный генерал Чхве, за прошлые свои заслуги удостоенный титула Усмирителя Мятежного Юга, решил, что его сын достаточно готов — и взял того с собой, на последнюю в собственной жизни войну. Империя — да пребудет ее величие в веках! — надвигалась на мир, как гроза. Империя не умела жить без войн, Империя не терпела равновесия сил, в мире должна быть только одна сила — яшмовая корона, даже если все сгорит в крови и пепел будет падать на выжженую землю, как снежная стена. Пока враждующие окраины покоряются и относят дань своему новому правителю, пока множатся присоединённые территории на картах и от налогов толстеет казна, столица может утопать в безмятежной роскоши садов, а старый император строить для себя и своей наложницы гробницу из нефрита и слоновой кости, в которой будет править и после окончания земной жизни. Ёнджун последовал за отцом на далекий северный остров к непроходимым горам, к воющим в ночи волкам и яростным варварам, и война продлилась для него четыре года — пока не умер отец, и Ёнджун не вернулся обратно, в их родовое поместье у реки, чтобы отбыть, как и положено старшему ребенку, долгий траур по отцу и принять роль главы рода. В холодном чистом воздухе у ледяных озер он считал, что знает, каким будет его путь. После — был потрясен и раздавлен. И долго плыл по течению — или, скорее, наблюдал за течением шумной реки из сада во время трехлетнего траура. А потом, когда положенный срок подошел к концу, в память ли о заслугах выдающегося генерала или отметив его собственные, Ёнджуна призвали ко двору, чтобы вручить должность командующего городским гарнизоном. Почётная и говорящая роль для его молодых лет и скромных заслуг. Помимо всего прочего она сообщала также и о том, что проблемы с принцем становятся и его проблемами. Но не в праздник же поминовения мертвых! Впрочем, поворотные моменты в судьбе живущих под девятью небесами вообще не имеют привычки сообщать заранее о намерении обрушится на головы смертных. До слуха доносятся громкие голоса и звон вынимаемых мечей. — Неужели снова он, — вздыхает стражник из отряда. — Даже в такой день не может успокоиться, — закатывает глаза другой. Патрульный отряд ускоряет шаг в направлении звука, Ёнджун возглавляет шествие, и столица раскатывается под ногами огнями фонарей, как расшитый ковер, привезенный шелковыми дорогами с западных пустынь. За углом очередного дома готовилась вспыхнуть схватка, но, услышав приближение стражи, участники беспорядка поспешили скрыться с глаз. — О, командующий Чхве, неужели это вы? — прорезал голос тишину пустующего квартала, где отголосками еще доносился торопливый стук сапог убегающих. — Поздравляю с назначением. Как вам наш город, изменился с последнего вашего визита, правда? Десятый сын Нефритового императора на троне Феникса, рожденный от женщины, привезенной с покоренного Юга, принц Бомгю поднимает на него глаза, в руке — обнаженный меч, на руках вздымаются жилки. Он насмехается. — Мой принц, — Ёнджун и его отряд, вложив кулак в ладонь, делают три церемониальных поклона. — Рад видеть вас снова. Что здесь произошло? — Как видите, благодаря вашему появлению, совсем ничего, — отозвался Бомгю с досадой. — А я вот уже и не думал увидеть вас когда-то живым. Как там война на северных границах? — Война закончилась, мой принц. Север присоединен. — Еще один кусок ни на что не годных и ненужных территорий, затаивших обиду варваров, мечтающих о независимости. Все для величия Империи, да сияет она вечно под звёздами и луной! — Мой принц, — Ёнджун напрягается и голос звучит предупреждением. Отряд тревожно переминается, лица стражников отражает суеверный страх людей, живущих в городе, где стены обладают слухом тоньше и острее, чем у зверей. Все они понимают, что слова принца — это почти мятеж, почти государственная измена, ведь в них читается критика политики мудрого императора, да правит он десять тысяч лет. — Позвольте сопроводить вас во дворец. — Сопровождайте, — бросает Бомгю, с сожалением убирая меч в ножны. — Все равно в эту ночь на улицах властвуют призраки, а люди сидят в домах, и ничто не способно развеять мою скуку. Принц отказывается от коня и паланкина и выбирает путь пешком. Улица пустынна и безлюдна, красные фонари кострами пылают на порогах домов и на острых крышах, красный — предвестие крови, обещание крови. Напоминание о кровопролитии. Но в эту ночь кровь не прольется, командующий гарнизоном столичной стражи Чхве Ёнджун заботится об этом, когда несет свой пост. — У вас своеобразные способы ее развеивать. — Сообщите это поклонникам первого министра, — равнодушно жмёт плечами Бомгю, продолжая во всеуслышание говорить опасные вещи. Он всегда был таким, вспоминает Ёнджун, и часто получал за это палкой от учителя. Когда они были детьми, неприкосновенность его императорской крови удивительно мало значила в том месте, где они воспитывались. — Сегодня они успели убежать, но, прожив здесь чуть дольше, вы ещё много раз будете иметь удовольствие столкнуться с ними. Та вещь, которую Ёнджун понял, когда отбывал свой долгий траур в поместье у реки гласила: неважно, как глубока река. Важно то, как быстро течет вода, как она холодна, есть ли в ней пороги и водопады. Принимая должность и вступая на свой пост, он осторожно узнавал о неожиданных поворотах в течении, и о его порогах, чтобы случайно не перевернуться в их бурном всплеске. Одним из таких порогов была столичная молодёжь. Придворные бездельники-аристократы, студенты, готовящиеся сдавать государственный экзамен, чтобы стать чиновником — проводили бессонные ночи в квартале куртизанок, слушали игру на флейте и читали стихи, испытывали собственное остроумие насмешками и цитатами, иногда уединялись с шелковыми надушенными женщинами, а потом нетвердой походкой направлялись домой и спали весь день вместо того, чтобы учиться. Иногда от количества выпитого сливового вина между ними рождался особый вид энергии, напоминающий первозданную магию стихий, когда, как говорят поэты, она ещё была жива на земле. Иначе говоря — драка. Редко — между собой, чаще — со сторонниками враждующей фракции. Вражда при императорском дворе была такой же неотъемлемой частью этого мира, как война для Империи. Первый министр и военный губернатор, их сторонники, их наместники, их борьба за посты для своих приближенных и за влияние на императора. Вслух говорить о существовании этой вражды было запрещено, если никто не хотел, чтобы его голову насадили на копье и украсили ей бойницы городских стен. Поэтому ночные беспорядки списывали на несдержанность молодости. — Вы поддерживаете военного губернатора, мой принц? — сложив в голове эти факты, удивляется Ёнджун. В их детстве… В их детстве отец Ёнджуна сам приставил его к дворцу принца в качестве почти-сверстника и компаньона во взрослении и воспитании. В доме среди лимонных деревьев они не раз сходились в тренировочных поединках и не раз испытывали остроумие друг друга на занятиях по стихосложению и философии, положенным всем ученым мужам Империи. Десятый принц, стоящий так далеко в очереди престолонаследия, словно рожденный для того, чтобы гаснуть во дворцах и никогда не стать правителем, и сын генерала, рожденный, скупо, — для войны. Войну Бомгю презирал с детства. — Вот еще, — хмурится принц, — я сам за себя. Стража продолжает свой караул, на улицах остаются двое — Бомгю ускоряет шаг, Ёнджун идет следом, ночь разливается по столице дорогим вином, и воздух хмелеет от звездопадов. — Зачем тебе все это? — Ёнджун почти забывается, оказавшись снова в мире, от которого отвык, идя по нему с человеком, которого знает со своего несуществующего детства. Их разделили прошедшие года и вновь столкнули перемены в узоре мира; ты и вы, титулы и имена, ваше высочество, кем вы стали за эти годы, я стал тем, кем меня сделал мир, командующий Чхве, Бомгю-я, научился ли ты обращаться с оружием или все также получаешь от учителя, наш учитель давно мертв, Ёнджун-а, но ты этого не знаешь, потому что отправился на войну и наше детство закончилось. Голодные духи крадут слова, когда ищут дорогу к дому. — Ты хочешь знать для чего я все это делаю, сын генерала Чхве? — вздергивает нос Бомгю. — Сколько тебе было лет, когда ты уехал с отцом? Пятнадцать? Многие юноши вступают в армию и раньше. Пусть мне было немногим меньше твоего, но это не так-то просто принять, когда сначала отправляют в изгнание мать, а следом за ней уезжает и другой близкий человек. В этом месте за счастье найти хотя бы одного не-врага, но когда ты нашёл друга и он тебя покинул… — обрывает себя принц и ненадолго замолкает. — Ты знал, что после изгнания матери мне запретили покидать город? Я теперь здесь не императорский сын, а заложник и гарантия покорности Юга. Хотя откуда бы ты мог знать последние новости двора, да, сын генерала Чхве, охлаждаясь в северных лесах? Ёнджун помнит то время смутно, хоть и застал его в сознательном возрасте. Как атмосфера при дворе переменилась, когда старый первый министр умер и на его место назначили нового, а новый привез ко двору свою прекрасную сестру. И во дворце зазвучала музыка, а женщина стала танцевать для императора, и течение ее жизни и жизни всей Империи стремительно перекроилось. Поэты начали восхвалять легендарную красавицу. Императрице вежливо предложили последовать своей очевидной склонности к общению с богами и удалиться в монастырь за пределами столицы. А остальных женщин императора, изысканных наложниц, матерей его многочисленных детей, первый министр взялся лично отстранять от двора и общества правителя. Кого-то обвиняли в измене и казнили, кого-то выдворяли насильно иными способами — ничья красота не смела отныне отвлекать взгляд императора от его сиятельной сестры, а ему самому сплетать вокруг себя нити власти, подобно пауку. Тогда произошло сразу несколько вещей. Сначала дом в лимонной роще покинула женщина. Затем недовольные утекающим из-под пальцев могуществом военные инициировали новую войну по присоединению далекого острова у ледяных морей, чтобы напомнить о мощи и главной силе Империи, заключенной в армии, и вернуть себе власть и расположение императора. И следом дом покинул воспитанник и ученик. — Я этого не знал, — тихо подтверждает Ёнджун, и боль в душе от нового знания становится физически ощутимой. — Но не один ты видел битвы, — продолжает принц. Серебряные лунные монеты сверкают на его впалой груди. — Наш императорский двор — да стоит вечно трон Феникса! — то ещё сражение. Кто-то всегда обижен несправедливостью, кого-то убивают, кого-то прячут в темницы, идёт бесконечная война, которую кормит Империя, и в небе кружит одно воронье. Я не хочу жить среди недобрых птиц и не хочу становиться ими. Лучше я буду самим собой, каким себя создал. Так хотя бы развлекусь. — Таким ты выбрал свой метод борьбы? — Таким я выбрал метод спасения. При всех царственных дворах под девятью небесами, командующий Чхве, питают слабость к шутам. Шуты могут пакостить сколько угодно, и им это охотно позволяют, ведь никто не принимает их всерьез, у них нет амбиций, они не станут собирать на свою сторону сторонников и не станут вмешиваться в борьбу за трон, когда наш старый император и отец — да правит он счастливо тысячу лет! — отойдет к предкам, и она непременно разразиться. В моем положении гораздо больше преимуществ, чем у моих прилежных братьев при дворе. Не праздная скука, как решил Ёнджун сначала, а нечеловеческая тоска сквозит в голосе Бомгю. * Караульные на стене обмениваются зевками и словами. Эй, Ким, сколько время. Одиннадцать, Пак, пора закрывать ворота. Слышал, у южных ворот произошла стычка, говорят, кто-то пытался выехать в последний момент и порезал пару часовых. Не мог до утра, что ли, дождаться?! Ёнджун вздрагивает и дает знак страже, о том, чтобы запрягли его коня. Его ведёт предчувствие, и он быстро покидает пределы города, который так и не смог полюбить. Его бы воля, остался бы вечно в старом доме у реки, где родился и провел траур по отцу. В городе, где живут великие из великих, богатейшие из богатых, злобы столько, что даже воздух, кажется, заражен. Ёнджун видел оттиски смерти на каменных выступах высоких перевалов, когда северные варвары отступали от имперской кавалерии, и видел, как варвары сжигают своих мертвых на кострах, потому что почва никогда не оттаивает достаточно, чтобы предавать их земле. И даже гарь тех бьющих до небес костров и горящая плоть не разили гниющим зловонием столицы. Совершенно неудивительно, если кто-то, запертый в этом городе, как заложник, хочет из него сбежать, думает он, пока гонит своего коня дальше от стен. Как командующему гарнизоном ему позволяется покидать свой пост и свой город ночами — чтобы, разумеется, предотвращать опасность и служить на благо Империи. Ёнджун спешивается у почтовой станции, где курьеры всей страны меняют лошадей, неся донесения в столицу или из нее, а путники останавливаются смочить горло вином и переждать в гостевом доме комендантский час, если прибыли к столице ночью. Если принц совершил свой побег, вряд ли он стал бы останавливаться здесь надолго, но ему необходимо поспрашивать хозяина и сверить направление. Чьи-то руки перехватывают на подходе к дверям, зажимают рот, оттаскивают под открытый проем окна, бросающего тени и блики света на истоптанную тысячей шагов землю. Недолгая безмолвная схватка, Ёнджун узнает эти удары и эту борьбу, в которой провел свое детство под строгим голосом учителя, Бомгю смотрит на него большими, как луны, глазами, и взглядом приказывает молчать. Из распахнутого окна в ночь летят тихие голоса. Те, кто живет — или бывает — при дворе, десятый принц и сын прославленного генерала, узнают в них первого министра и старшего брата — второго принца Империи. Голоса обсуждают переворот. Это ещё одна известная истина, которую никто не озвучивает вслух, потому что она предвещает бурю. Император стар, его нефритовая гробница достраивается на холме за пределами столицы, а первый принц, его наследник, слишком очевидно тяготеет к военному ремеслу. Когда император умрет, расстановка сил при дворе и жизнь всей Империи переменится. Первый министр не хочет распутывать паутину власти и вручать ее новым паукам. Он, и второй в очереди на трон, замышляют убийство наследника. Глаза Бомгю отражают блеск кинжала, кинжал предвещает смерть. Ёнджун успевает остановить прыжок и выпад — как старшему, как тому, в чьих жилах течёт кровь воинов, ему всегда лучше удавалось обезоружить принца в тренировочных поединках. В конце концов, не позволять пролиться крови его новая обязанность на благо Империи. Он крепко держит Бомгю, пока тот порывается броситься к говорившим, и уводит его за станционное здание. Министр и второй принц, сплетя новую паутину, покидают гостевой дом и выходят во двор, слуги подают им коней и те скрываются во тьме. Когда двор пустеет, Бомгю, наконец, вырывается из ослабевшего захвата. — Ну и зачем ты остановил меня? — голос звучит яростью, отдаёт сталью и железом непролитой крови. — Не дал тебе совершить ошибку, мой принц, — по-солдатски скупо отвечает он. Они уже не дети, чтобы тратить десятки слов на разговоры в садах в перерывах между занятиями с учителем — фехтование и стихосложение, далекие войны и близкие стихи. — Откуда ты вообще здесь появился? — от ровного тона и знакомого голоса Бомгю успокаивается, как делал это всегда. — Стража увидела, что я покинул город и тебе приказали вернуть меня? — Это моя личная инициатива. О твоем побеге пока никто не знает и не узнает, если мы успеем вернуться до утра. — Это не побег, — возмущается принц, — я просто.. увидел как первый министр с братом выходят ночью из дворца и решил проследить, ты знаешь, у меня к нему личные счеты и старая неприязнь. — Даже если бы это был побег, — Ёнджун поклонился, — я бы вас не осудил, мой принц. — А зачем поехал следом? Решил сбежать со мной? — почти смеется. — А, хотя, лучше не отвечай. Ночь длинна и раз мы здесь, пойдем хотя бы выпьем на свободе. И принц заходит в гостевой дом, а Ёнджун следует за ним, как верный страж, в распахнутом окне, выходящем во двор, вновь появляются две тени. Слуга приносит им вино и оставляет наедине, друг напротив друга, скрытых от мира высокими ширмами из рисовой бумаги. Принц наполняет свою чашу сам и сразу ее осушает. — Я мог убить его в тот момент. Он был без стражи. И немолод. И у меня был кинжал. Понимаешь? Я сидел там с тобой, и я слышал, что он говорит, и ты тоже это слышал: это заговор. Я ненавижу первого министра всей душой, и я всю жизнь считал, что ненавижу Империю, но в тот момент я думал, что должен это сделать. Ради Империи, ради иллюзорного мира. — Тебя убили бы сразу же, — отвечает Ёнджун, — ты понимаешь это? — Конечно, понимаю. Но я чувствовал тогда, что обязан сделать это… — Бомгю отводит глаза и постукивает ногтем по столу, — ради всех нас. Иногда нужно совершить поступок и погибнуть за него, правда? Это и есть храбрость у солдат, сын генерала Чхве? Я бы мог вырваться и исполнить задуманное, если бы действительно захотел. Думаю, сегодня я был трусом. Он снова наполняет чашу, и чаша тает в уголках поджатых сожалением губ. — Нет. — Ёнджун качает головой, — Закончить две жизни таким образом? И жизни остальных людей на этой станции. Ты был не готов притвориться богом. — Возможно. Или не был готов смириться с собственной смертью, предложить свою жизнь. Я так мало за нее увидел и узнал. Возможно, дело в этом, — вновь чаша и вновь вино, глоток за глотком, и принц поднимает взгляд к Ёнджуну. Тихая ночь исходит безучастными звёздами, уходящим тёплым ветром растекается в воздухе запахом хризантем, а ветер колеблет заросли шелковичных рощ, где-то на юге гиббоны раскачиваются на ветках и пронзительно кричат на лодки в потоках морской воды, а на севере верхушки гор уже покрываются снегом. Принц склоняется к своему стражу по тонкой дистанции, выстланной луной. Приблизившись, медленно отодвигает в сторону посуду, порывистым, юным и пьяным, движением тянется к его шее и трется лбом о холодную кожу. — Мой принц, — с чувством говорит Ёнджун, запуская свои белые пальцы в его черные волосы, рассыпанные по плечам. — Что же ты делаешь? — Пытаюсь жить свою сохраненную жизнь. Ни один из них не двигается, а потом Бомгю, отстранившись и беря в ладони лицо Ёнджуна, сближает их рты. Губы принца сухие, обветренные и горячие, он целует с жаждой, и сердце Ёнджуна запинается на распутье между долгом, неприкосновенностью императорской крови и пьянящего запаха осенней свободы под луной и девятью небесами. В их детстве… а, впрочем, они уже не дети. Спустя время дыхание принца уносится прочь, но запал непролитой крови не отпускает. Из дурной энергии порыва он вдруг перетекает в панику. — Уходи, командующий Чхве, уходи сейчас же, — лихорадочно твердит принц, — я уже не сделал того, что должен был, и поменял этим ход истории, мне незачем возвращаться и нести с собой груз знания. Но если ты поедешь сейчас — успеешь занять до рассвета свой пост, и продолжишь жить свою жизнь, как будто этой ночи не было. — Но она была, — отзывается просто он. — А нести на себе груз знания и молчать об этом — не меньший закон Империи, чем тот, где мы должны следовать по ее указу на бесконечные войны и смиренно умирать. На короткое мгновение Ёнджун задумывается об этом. О том, что однажды он уже оставил принца. О том, что они могли бы уехать вместе этой ночью, стать изгнанниками, а может даже — Изгнанными Бессмертными под девятью небесами из легенд. Они могли бы, пожалуй, жить вечно, есть золотистые персики в павильонах из сандалового дерева, окруженных ухоженными бамбуковыми рощами, садами дикого жасмина рядом с прудами, в которых плавают лилии и цветы лотоса дрейфуют среди фонариков и светлячков, как воспоминания о смертности империй и людей. Их судьбы переплелись между собой задолго до того, как они встретились в дворцовом саду у лимонного дерева для тренировок по фехтованию. И раньше, чем покорился мятежный Юг и молодой генерал в качестве военного трофея привез своему императору дочь казненного южного князя, а двухлетний Ёнджун осенним днём шуршал и падал в листья в поместье у реки, ожидая отца с войны. Какие образы используют придворные поэты для обозначения этой связи? Красная нить судьбы? У богов на девяти небесах, восседающих среди звезд и лун, говорят, ничего не происходит случайно. Титулы и имена, безмолвие звезд и тающий свет луны, север и юг, ты и я. — Ёнджун? — Да, мой принц. — Иди к черту. Я все еще не простил тебя за твой отъезд тогда. — Слушаюсь, мой принц. Я больше не оставлю вас. Они перемешивают смешки, уколы и обещания глазами, как когда-то в исчезнувшем детстве, а затем — перемешивают дыхание, и, принц, то обрушивающийся, как шквал, то, как настоящий царственный сын, позволяющий себя целовать, нескоро отстраняется. Небо на востоке светлеет. — Империя вас не отпустит, — говорит ему Ёнджун. И я вас не отпущу. — Допивайте своё вино, мой принц, нам пора возвращаться. Империя въелась в нас гораздо сильнее, чем мы могли подумать она живет в нас и с кровью вольется в наших потомков, мы ее дети, мы сами — поднятые ветром вихри пыли на дорогах имперского тракта. Караульные на стене обмениваются словами и зевками. Эй, Ким, проснись, семь утра. Да, Пак, пора открывать ворота. Город встречает звуками. Звон колоколов, отмечающий часы днем, и долгая дробь барабанов, запирающая стены и сторожевые ворота на закате и открывающая их на рассвете. Угасающие цветы в парках, свежие летние фрукты, осенние листья, и всюду желтая пыль, прилетающая из степей. Пыль мира. Нефрит и золото. Столица…