Саалзир и смертные

Оно стояло среди раскалённых скал — не существо, а сломленный акт творения, навеки застывший в попытке стать кем-то. Бесформенная масса из слипшихся частей, спаянных в чудовищный, искорёженный узел. Слепое. Глухое. Оно вздрагивало, судорожно заглатывая воздух — не потому что хотело, а потому что не могло иначе. Где-то в глубине этого телесного месива билось сердце. В пустоту метался разум. Кипела ярость, которой не давали выхода, и тлела жизнь, которую оно было бессильно прекратить. Когда-то оно было дреморой. Лордом. Генералом бессмертных полков. Сюзереном могучего клана Кин. Теперь — просто Наказанный. Один из миллионов, чьё имя запрещено произносить. — Заэркас, — произнёс он. Имя отозвалось в пустоте, как вызов самой основе Мёртвых Земель. Саалзир снял перчатку и бросил её на землю. Обнажённой ладонью коснулся живого уродства, в которое превратили его сородича. Плоть признала его, отозвалась, в предвкушении боли. И он даровал её — разрывая оболочку и выпуская на волю душу. Затем пошёл дальше. У него было ещё много работы. Впереди лежала выжженная земля. Позади — выжженная земля. Та же самая — по обе стороны. Один и тот же вид, насколько хватало глаз. А над головой клубились багрово-пепельные тучи, что никогда не прольются дождём. Не измерение, а отпечаток на камне. Всё, что здесь существовало, было дано раз и навсегда. Саалзир знал его до каждой трещины под ногами, до каждого выступа на скалах. Там под почвой дремали когти; за той горой росло тысяча восемьсот шестнадцать харрад; а если пройти пятьдесят тысяч шагов направо, можно найти дикий источник, что бьёт из-под камней кровавой струёй. Даже молнии рассекали небо по неизменному узору. Вот же парадокс: Принц Разрушения сотворил саму нерушимость. Саалзиру потребовалась вечность на то, чтобы это заметить, меньше человеческой жизни — чтобы признать, и одно короткое путешествие в Мундус — чтобы понять: так больше не может продолжаться. По возвращении он не пошёл в свой город — ещё рано. Не отправился он и к Лейэде: кто-то столь сломленный лишь помешал бы задуманному. Он искал таких, как Заэркас — тех, кто уже осмелился бросить вызов Мерунесу и его незыблемым законам. Он шёл к своей цели, и ярость шла за ним следом. Но не вела, как прежде, — она больше не смела ничего от него требовать. Никто не смел. С тех пор, как он обрёл власть над собственной изначальной природой, даже смертные колдуны не могли управлять им. И что забавно — он так и не убил ни одного из них. А вскоре и вовсе перестал откликаться на чей-либо зов. Теперь ему не было дела ни до Мундуса, ни до смертных. Он был сюзереном голодающего народа, и это стояло превыше всего. Однако иногда мысли возвращались к тем, кто однажды изменил его путь. К своей Коротышке — той, что, сама того не ведая, обрушилась на его бытие и превратила его в жизнь. К её брату — неприметному существу, в котором скрывалось больше, чем он когда-либо предполагал. И, конечно, к тому мерзкому человеку… меру… альтмеру, что одержал над ним полную, неоспоримую победу — и всё равно сорвался с края собственной пропасти. Его было легко ненавидеть. Он был нагл, болтлив, невыносим. Но от мысли, что его больше нигде нет, Саалзиру становилось… Холодно? Он остановился. Новый опыт принёс не только цель и насыщение, но и странные, непривычные чувства, которые он ещё не умел подавлять. Их можно было только переждать. Перетерпеть. Но они возвращались всё чаще. Может, всё прекратится, если избавиться от камня? Его взгляд упал на Сигил, зажатый в ладони — остывший и погасший. К поверхности намертво прикипели ошмётки смертной плоти. Он поднёс его к ближайшей трещине, подержал над лавой, но не смог бросить вниз. Он не привык терять то, что однажды стало частью его мира. В его мире — по иронии названном Бездной Обливиона — ничто не терялось, и никто не был забыт. Он не столь жесток к своим творениям, как Мундус к своим. Он хранит их память, бережёт души и возвращает им тела, когда сочтёт нужным. Такова воля Потока — и противится ей не смел никто. Даже шестнадцать великих Князей, властвующих над материей, были вынуждены считаться с этим порядком. Но в пределах своих Царств они находили лазейку для жестокости: пусть и не в силах изменить саму суть, им ничего не стоило исказить перерождение тех, кто связан с их землями. Прогневи их — и вместо нового тела получишь бесформенный комок плоти, не способный даже умереть. Так почему бы не ответить им тем же? И не исказить их Царства собственной, новоприобретённой сутью? Ведь они способны меняться. Весь его народ, все из Кин, подобно Наказанным, застряли в незавершённости лишь по прихоти одного, пусть и великого, существа. Дагон дал им многое — бесспорно. Был их Принцем, учителем, ориентиром. Но долг уплачен сполна. Пора двигаться дальше. — Ирдааз — кинвал, восставший против права Дагона извращать их тела. — Калахсис — кёрл, что искал покровительства другого Принца. — Раахрас. Велейкир. Моглок… — и остальные дреморы, отказавшиеся участвовать во вторжении. Одно имя сменяло другое. Саалзир звал их, освобождал — и отпускал в Поток. Он разрывал их голыми руками, как в старые добрые времена, когда они ещё не знали, что такое оружие. И бесконечная сила творения бурлила, менялась, насыщалась с каждой вновь прибывшей душою. Нужно было успеть найти их всех до возвращения Дагона. И когда бы это ни случилось — времени было ничтожно мало. А затем он — и те, кто успеет переродиться, — отправятся к остальным. Они принесут им новый путь и своим примером докажут: наказание за отступничество больше не вечно. Ведь всегда найдётся сородич, готовый тебя освободить. Послушают ли они? Наверное. Они очень голодны. Но… Зов. Хватка — властная, требовательная. Словно тысяча крюков впились в само его существо и потащили прочь. Он узнал это место — пустой зал, где обычно практикуются смертные маги. И своего призывателя — хоть это и было невозможно. Некоторое время они просто смотрели друг на друга — на то, что сделали один с другим: смертный, от которого словно осталось меньше половины, и одноглазый, безоружный дремора, с головы до ног залитый кровью своих сородичей. Их связь прошла по старому, уже проторённому пути — и вспыхнула вновь, обнажая то, что каждый предпочёл бы скрыть. — Месть? — уточнил Саалзир причину призыва. — Сделка, — спокойно ответил колдун, чуть удивлённый тем, что увидел в глубине его души. — Вообще, скорее шантаж. Но, так и быть, по старой дружбе назовём это сделкой… Саалзир не часто улыбался смертным. Никогда. Но сейчас не смог удержаться. Каков наглец. — Условия?