Сегодня был дождь

Посреди тихой улицы стоял мальчик лет восьми. Он ждал отклика в пустом окне, куда направлялась его тень, неустанно тянувшаяся внутрь, но, ограниченная его ростом, не достававшая и до подоконника. Он стоял уже часа два, а я наблюдал за ним из-за окна ларька с мороженным. Был будний день и люди не появлялись на горизонте, они все были заняты, работающие шестеренки, неустанные машины… жизнь тот еще механик. Я тоже был шестеренкой, еще менее значимой, чем все они, — продавцом молочных замороженных изделий. Что я значил? Что я мог? Но ребенок, глядящий внутрь пустого дома, еще не был. Он не крутился в жизни людей, мог позволить себе вот так стоять день напролет около пустого окна. Не винтик, не шестеренка. От него не зависела продуктивность механизма человечества. Сирота ли он? Я стоял и думал, что он никто, и что это неплохо. Пока ты никто — ты свободен… Что бы было, если бы я вышел из механизма… Что бы было, если бы все шестеренки перестали взаимодействовать друг с другом? Значило бы это, что близится конец?.. Пожалуй, я признаю, что для продавца мороженого я слишком много думал. Но, сами подумайте, что еще делать, пока не пробегает мимо какой-нибудь коротышка с тридцаткой карманных, выданных утром; пока не останавливается какой-нибудь молодой человек с девушкой-сладкоежкой; пока не хочет вспомнить прохладу детства сторож с лысиной из банка через дорогу… Я всегда думал о тех, чей образ встречал глазами на этой улице, мысленно знакомился с ними, придумывал их смысл. Верно. Смысл людей. Мальчонка еще долго стоял около того стекла, заглядывая внутрь. Он нечасто двигался, всего пару раз пройдясь туда-сюда, все дольше, остановившись напротив, смотрел куда-то внутрь. Мне становилось все любопытнее, что же он там хочет увидеть, кого он там ждет… За все 2 месяца, что я работал на этом месте; за все 2 месяца, когда моя жизнь приобрела до тошноты спокойный характер, — за все эти 2 месяца я никогда не видел, чтобы в квартире, которой это окно обеспечивало вид на весьма унылую улицу, происходило какое-либо действо. Занавесок у окон не было, потому малейшее движение я бы заметил. Очень хотелось выйти из-за рабочего места и спросить у парня, что же он там ищет, что он забыл тут, кого он ждет, почему стоит так долго, почему именно это окно… Короче, мне многое хотелось бы спросить. Но надо было дождаться конца смены. Как сложно ждать желанного момента, желанной развязки. Даже пускай он испугался бы меня и убежал, но мне нужна была эта реакция. Мне нужен был момент его ответа на меня. На мой смысл. Я хотел его, желал, просил. Потому я смотрел горящими глазами в его сторону и ревниво отворачивался. Я знал его уже 4 часа, мои глаза знали его осанку и походку, его взгляд…, а он меня не знал, не подозревал обо мне. Ему важно лишь было окно. Из нас троих: меня, мальчишки и его тени, несомненно, была довольна только тень. Она наконец добралась до подоконника и, ликующе, чуть ли не пускалась в пляс по всей короткой, как обрезанной, поверхности уличной личности окна. Я, можно сказать, завидовал тени. Она дождалась момента, она была теперь с окном вместе, пока закат или мальчик, ее хозяин, не разлучил бы их… Я был странным продавцом мороженного, признаю. Но кто сейчас нормален? Кто сейчас хочет быть нормальным? Думаю, никто. Долгими же казались мне секунды случайных вечерних посетителей, я не мог на них смотреть — боялся упустить, не заметить расставание тени, мелькнувшие вдалеке ступни, неслышимые за гомоном, восклицаниями выбора лакомства шаги. Вечером посетителей всегда больше, чем днем или утром, я сильно нервничал, мне было страшно, что же будет, если я упущу момент… Знаете, если пропустить что-то такое, кажущееся вам неважным, но, по-настоящему, всепоглощающей значимости, линия жизни прервется, вы перестанете быть именно тем, кем есть. Это очередная потеря себя, нельзя разбрасываться настолько родными вещами. Я не люблю терять такие вещи, потому хранил себя настолько, насколько мог. Часы длились медленно. Я думал о том, что мы с мальчиком похожи, мы оба чего-то ждем, жаждем, нам обоим одинаково мучительно. Наконец смена кончилась. Пришла женщина, лет на 20 старше и раза в 3 шире меня, как всегда приветливо мне улыбнулась и уселась на табуретку внутри ларька. Я расписался на документе посещаемости, подтвердив время и акт смены работника и, надев верхнюю куртку, вышел из ларька. Мальчик все еще стоял на асфальте с опорой на правую ногу. Вся его поза говорила о том, что он устал стоять, ходить, пребывать тут, но в глазах оставался огонек веры. Я встал. Вот он, момент, которого я ждал на протяжении часов. Я смогу подойти и спросить. Я был полон чувств. Чувства были полны меня. Сделав над собой усилие, я перешел через дорогу и подошел к мальчику: — Прости, если мешаю… — начал я, — но ты тут стоишь уже почти полдня, ты кого-то ждешь? Мальчик взглянул на меня своими светлыми глазами с желтым блеском и спросил абсолютно серьезно: — Тебе сколько лет? Я удивился. Много вариантов его реакции я прокрутил в голове во время ожидания этого судьбоносного момента…, но не этот. Я задумался… и решил сказать правду, потому что это могло бы быть забавно. — 22, — сказал я. — А выглядишь на 17, — улыбнулся этот малец. Я смутился. — Эм… — сначала промедлил, потом попытался вернуть тему я, — таки, что ты тут делаешь? В неестественно ярких глазах парня промелькнула грусть. — Тут 14 лет назад жил один мой друг. Очень важный друг… Я жду его, потому что он не может не прийти. Говорил он абсолютно серьезно, его невысокое тело открыто беседовало со мной, и оно повествовало о скорби, о тоске. Сложно было не поверить, когда изгибы рук становились мягче — он вспоминал о друге, когда белесые ресницы опускались вниз, а блеск в глазах укрывался за веками — он понимал, что потерял его давным-давно. Но где-то во мне оставалась логика, потому я спросил: — 14 лет назад? На вид тебе не более восьми лет, хотя ты и говоришь не детскими словами. Малец усмехнулся. Я смотрел на него завороженно, будто на произведение искусства, он казался парадоксальным. То ли играет со мной, но как играет!.. то ли он самое настоящее приключение, стоящее передо мной. — Вот потому… — помедлил он, — вы, люди, отличаетесь от моего друга. Он всегда мог поверить в самое невероятное, что происходило, потому для него это все было правдой, а для людей — выдумкой. Он выдохнул все эти холодные, как вода, теплые от воспоминаний чувства. Я стоял и не знал, что ответить. Грусть висела в воздухе. Я сел и прислонился спиной к стене. Теперь он смотрел на меня сверху вниз. Я задумался. Внезапно, парень прервал тишину: — Мне тоже 22, не поверишь. Я смотрел на него и ждал еще чего-то. Я ждал в его образе какой-то детали, чтобы понять его смысл, но ее не было. Мы стали молчать. Он молчал в окно, я молчал на него. Мы молчали долго. Я думал о его смысле и уже пожалел, что не решился упустить этот момент. Я потеряю больше себя, если не найду смысла, чем если бы не поддался импульсу момента. — Мне не нравится этот момент, — сказав это, мое тело встало и пошло в сторону дома. Так было спокойнее. Только я отошел от того окна и мальчика, считающего, что ему 22, сердце повеселело и пришло в норму, ушла та атмосфера беспробудной лунной голубой ночи, освещающей каждую пылинку своим выбеленным солнцем. Всего несколько десятков шагов было сделано, как мягкая, приятная рука схватила меня за конечные фаланги пальцев. — Постой, — сказал знакомый голос мальчика, — ты не знаешь, где сейчас могут быть те, кто жил тут 14 лет назад? Я обернулся. Паренек смотрел на меня с жаждой ответа, застывшей на юном гладком лице. Это длилось секунды две, когда выражение его глаз быстро сменилось на удивление. Он отпустил руку: — Почему ты плачешь? Для меня это было неожиданностью большей, чем отсутствие его смысла, потому сначала я решил, что это его выдумка. Парень был странный, не менее странный, чем продавец мороженного в виде меня: он умел играть. Но, на всякий случай протерев глаза ладонью, я ощутил на своих пальцах воду из моего океана, я ощутил правду, сказанную этим парадоксом, стоящим напротив меня. Слезы прекращаться не хотели, они все бежали и бежали по моим щекам, будто марафонцы, ищущие просветления в своем забеге. Мои руки были уже все мокрые, в них покоилось одно маленькое озеро Баскунчак. Я думал, что мне совсем не грустно, но это было неправдой. Ведь правда была в моих руках, она отражалась в них: правильное лицо, широко распахнутые большие серые с зеленцой глаза, мокрые длинные слипшиеся черные ресницы, скомканные отросшие черные как смоль волосы, воспаленные веки и кожа. Я поднял голову и посмотрел на немного опешившего мальчонка этими серыми с зеленым, блестящими от слез глазами: — Почему я плачу? Он попятился назад. Я сел на колени, закрыв руками лицо. Секунду назад казалось, что все хорошо, но я продолжал тихо проливать на одежду и асфальт соленые капли, и чем дольше длилось это состояние, тем сильнее было желание зарыдать в голос. Я держался с минуту изо всех сил, но вскоре после у меня их не осталось и я, сложившись втрое, начал тихо подвывать. Мне было больно, очень больно, я не понимал почему, почему я плачу, почему все именно так, почему именно я. Было уже довольно темно, вокруг никого не было, никто не ходил ночью по этой улице. Один фонарь тяжелел над нашими головами, освещая эту картину нынешней продавщице мороженного, но я могу поспорить, что она была занята чтением газет, нежели наблюдала за моим угнетением. Я не видел, что делал малец все это время, но в какой-то момент он схватил меня за руку и потянул наверх. Несмотря на внешний вид, сил было у него достаточно. Я встал, все еще плача. — Пойдем, — сухо сказал парень. Сейчас он мне казался как-то взрослее и выше. Может быть из-за того, что мои глаза были в этой злосчастной воде и мир искажался под ее воздействием. Он тащил меня ровно в противоположную сторону от моего дома. Шли мы долго, все это время я смотрел на его спину. Он становился выше, и правда теперь походил на 22-летнего больше, чем на мальчика из начальных классов школы. Шаги становились увереннее, но разговор его тела оставался тем же, словно на моих глазах пронеслось десятилетие жизни. Он вел меня все дальше и дальше: через парк, вдоль реки, через мост, мимо длинных фонарей и странных цветов. Я не помню дорогу, я помню лишь его светлый затылок. Что-то его вид во мне вспоминал, словно не помнил не я его, а он забыл меня. Мало понимал я тогда, меньше, чем до этого, и меньше, чем потом. Но что поделаешь.