Пряный сглаз

Скрипнула половица под голой пяткой Маевы. Серлас открыл глаза и не дернул ни одной мышцей, давая понять, что проснулся. – Далеко собралась? – Ах, фомор тебя задери! – выругалась ее прямая спина, прежде чем девушка обернулась. Распущенные взлохмаченные кудри мазнули воздух медовым пряным запахом, оттесняя гарь и духоту комнаты. Серлас выпрямился в кресле, скрестил пальцы рук на груди. – До рассвета еще полчаса, а ты уже на ногах, – хрипло отозвался мужчина. – До того ли не терпится Пейл покинуть? Волосы Маевы грязно-рыжей заводью проплыли по воздуху перед его взором. – Прогуляться последний раз вдоль Ограды* хотела! – жарко выдохнула она, возвращаясь к себе в крохотную спальню. – Но ты же хуже дандовской своры*, никак от тебя не сбежишь! И хлопнула дверью, так что застонала ветхая стена да жалобно заскрипели половицы старого дома. Серлас хмыкнул, прежде чем вновь погрузиться в полудрему, и его сознание поплыло по реке между сном и явью, являя внутреннему взору дымчатые образы прошлого. Это было десять, пятнадцать ли весен назад? Для застывшего в одном мгновении время летит незаметнее седых облаков в пасмурном небе. Он не пытался считать года, но те напоминали о себе босыми пятками рыжеволосой девчонки, на глазах вырастающей в девушку. Серлас видел и ее веснушки, вспыхнувшие упрямой россыпью ярких точек по всему лицу и с годами побледневших и словно угасших; видел горбинку на ее носу, со временем сползшую с переносицы на самый кончик; видел неуклюже торчащие лопатки, похожие на общипанные крылья воробья, что вытянулись и превратились в прямую горделивую осанку. Из босоногого упрямого ребенка она выросла в босоногую же упрямую девицу, что характером пошла явно не в мать. Этим летом, в солнцестояние, ей должно будет минуть семнадцать – самый возраст отдать в жены какому-нибудь несчастному да забыть, как страшный продолжительный сон, удушливым маревом накрывающий его все эти нескончаемые года. Жаль, что поступить так Серлас не сможет: быть ему навечно ее провожатым по миру, пока наглая девчонка не соизволит отпустить поводья и стянуть с его шеи узел, держащий в мире смертных каким-то призраком. Когда солнечный луч лениво проскользил по его шершавой щеке с колючей, темной, как смола, бородой, Серлас вздохнул и поднялся на ноги. Пора и в путь. Он постучал в дверь маевиной спаленки, рассердился на ее промедление – ведь полчаса назад она шмыгнул мимо него незаметной мышью, надеясь улизнуть до зари! – и пошел проверить немногочисленные пожитки. Сонная лошадь прогнулась пегой спиной в стойле и не желала выходить. Еще один недобрый знак. В сыром воздухе пахло сизой изморосью, солью с гавани и прелой травой под изношенными старыми ботинками. Серлас вывел кобылу, поглаживая ее мягкий теплый бок, и остался во дворике их старого дома чесать ей гриву да себе – нос, подернутый рассветным влажным холодом. Фомор его дернул согласиться на переезд в Черную Заводь – Бале-Айха-Клиах* вовсе не считался местом спокойным, несмотря на охраняемые границы: и людей, и шумных пьяных перепалок, и двуязычных сплетен там было больше. Но Маеве не терпелось повидать жизнь не сквозь замочную скважину, а самолично, по-настоящему: столкнуться с базарной ссорой, получить в лоб от ворчливой старухи-рыбницы, пуститься в пляс на городских гуляньях, открывающих сезон посевов, поторговаться с бойкими девицами выше нее на голову, поглазеть на английские платья в модных магазинах сквозь полупрозрачные витрины, унизанные деревянными вывесками… Окраины Пейла не могли предоставить ей такой возможности, а Серлас не мог удержать от любопытства – упряма Маева была не хуже него, если не лучше: две последних весны он едва ли с ней управлялся. – Морриганова девка, – выругался Серлас, когда косой луч мазнул его по лбу и пересек взгляд, которым он впился в дверь кособокого дома. Внутри было тихо, ног Маевы не слышно. Серлас сжал в одной руке поводья лошади, так что та сердито взбрыкнула, и потянул ее к сухой ольхе – привязать, пока будет искать по спальне упрямую девицу, вознамерившуюся играть на его нервах, как на лютне. А играла Маева до тошнотворного ужасно, словно драла кошку в подворотне паба в старом Трали. Едва только Серлас вознамерился войти в дом и вытянуть из него упрямицу, та сама явилась: распахнула дверь, на ходу заплетая в широкую тугую косу витые пряди. Заспанные глаза смотрели с бледного худого лица устало и без обычного раздражения. – Ждала солнца, чтобы поскорее ехать, – зевая, проговорила Маева, – а сон сморил сильнее прямо перед рассветом. Серлас не ответил, но подумал, что это ее ночные побеги виноваты, а вовсе не томное ожидание. Они двинулись, едва диск солнца выскользнул из-за горизонта и высушил росу на бледно-зеленой траве. Серлас ехал впереди верхом на пегой Матильде, придерживая одной рукой тюк с их немногочисленными вещами. Маева, громко зевая, плелась позади на Персефоне, которая отзываться на свое иноземное имя не хотела. Серлас понимал ее: обыкновенной грязно-бурой лошадке греческое имя богини совсем не шло, но упрямая Маева с детства не желала называть своих лошадей как-то проще и приземленнее. В Дублин въехали уже к вечеру. Закатные лучи наискосок разрезали широкие улицы, мощенные булыжником и присыпанные галькой с побережья, а не утоптанные ногами горожан. Серлас огляделся и тут же нахмурился: людей здесь больше, больше шума, как он и думал. Больше опасности. Ощущение липкого холода от подозрительных косых взглядов никуда не делось даже спустя полчаса разглядываний местных магазинов, в витрины которых Маева уткнулась, как любая провинциальная девица. Серлас отдал коней в стойла на рыночной площади и шагал рядом с девушкой, изредка одергивая ее за рваный подол. Им следовало бы переодеться, сменить деревенские одежды на что-то приличное, но ей не терпелось увидеть город, и мужчина подчинился – Бог знает, по каким причинам уступив в этот раз. Она шагала по деревянному настилу Лютного переулка вдоль ряда торговых палаток, заставленных пожухлой зеленью и травами вперемешку с отрезами ткани, расписанными заснеженными вершинами гор и нездешними лицами бледных девиц. Серлас покосился на одну из старух, продававших вересковый настой, и тут же отвернулся, едва ее сморщенные губы растянулись в заискивающей улыбке, приветствующей незнакомца. Денег им хватило только на пару комнат на дешевом постоялом дворе дублинской окраины. Лютный переулок. Не самое изысканное название не самого приятного места, но выбирать им было не из чего: либо он, либо заброшенные участки позади сестринского кладбища у монастыря – другие места были полны народу, и Серлас не решился останавливаться в более людных домах. – Идем, nighean*. Маева дернулась, обернулась, сердито шикнула на него, как кошка. Мужчина не повел даже бровью и лишь схватил ее под локоть, уводя с шумного базарного проулка в сторону постоялого двора, пока мерзлый холод не проник под его рубахи своими липкими пальцами и не заледенил кости окончательно. Маева сверкнула на него своими болотистыми глазами и выдернула руку. – Сама дойду, не маленькая! На кончиках его тонких, изрезанных старыми рубцами пальцев остался запах ее кожи, даже когда она исчезла в своей комнате, обиженно хлопая дверью, и Серлас стер его только ледяной водой из бочки на улице, а потом затопил двумя бокалами запылившегося хозяйского бренди. Беспокойный день со всеми его тревогами и смутами из-за подозрительных лиц и многоликой толпы Дублина подходил к концу, а Серлас продолжал думать, что и неделя, проведенная здесь, будет стоить ему всех его нервов. Слава Дану, что Маева выторговала у него всего лишь неделю. Но на ошибку им хватило и одной ночи. __________________________ *Пейл (ирландский язык: AnPháil от англ. The Pale, буквально «граница», ограда, застава) – общее название ядра английской средневековой колонии в юго-восточной Ирландии с центром в г. Дублин в противовес остальной — непокорённой англичанами кельтоязычной территории острова, именуемой Айришри. *Дандо и его псы – персонажи кельтской легенды. Призрачные псы Дандо имели стандартную окраску для кельтской мифологии – белые с красными ушами. *Бале-Айха-Клиах ( ирл. Baile Átha Cliath) – старинное гэльское название Дублина (ирл. Dubh Linn: dubh → чёрный, и linn → заводь, пруд). *(гэльск.) девочка, девица.