Пряный сглаз

И за что он тогда не умер. Пелена спадала с его глаз, как с памяти, и теперь Серлас видел все яснее, чем того желал: то, как врезается кучерявая туча в косые крыши домов в переулке, резкие очертания массивных фигур Ултана и Дорана, листья сухой ольхи под рассыпанными, разлитыми волосами Маевы. Злые события одного далекого вечера возвращались к нему рваными обрывками и наслаивались друг на друга, становились объемнее и живее, и Серлас задыхался, чувствуя внутри себя ядовитые шипы, что вонзились в него, точно нож кузнеца, но остались внутри и теперь душили ядом и болью. – Это ты убил их! – закричал Ултан и, не выдержав, пнул его каблуком сапога прямо в плечо, там, где был рваный след от раны, происхождения которой Серлас не помнил. Вот откуда она там взялась. Вот откуда пришла беда. Серлас попытался вздохнуть, но урвал лишь слабый порыв ветра, который волочился по самой земле и разметал по двору песок с соломой. Из хлева напротив тянуло скотом и прелой травой, от беспомощной Маевы шел легкий аромат сонных волос и мяты. Он потянулся к девушке свободной рукой – вторую перехватил Доран и завернул за спиной так сильно, что свело мышцы, а кости пошли трещинами, Серлас даже расслышал их хруст, но не ощутил боли. Глаза тянулись к Маеве вслед за рукой. – Ты сгубил и отца, и сестру мою, колдун! – бесновался Ултан. Воспоминания пестрели и обретали ясность перед взором Серласа и давили, давили сверху, словно до этих пор беспамятство защищало его хрупкую душу от еще большей тяжести, а теперь таяло от криков Ултана и Дорана. С закрытых дверей срывались засовы, те слетали с петель и крушили в нем все уцелевшее. Помоги мне, Несса, мне не спастись. – Нет, – выдохнул Серлас. За закрытыми глазами трепыхались всполохи белого, желтого, красного, вспыхивали и гасли огни, красили старый дом Нессы и мазали красным по стенам. Он сжег ее хижину и ушел с Маевой на руках так далеко, как мог. В старой деревне не должно было остаться воспоминаний о них – ни о Нессе, ни о Маеве, ни о нем, Серласе. Доранов кулак пришелся ему точно в скулу, гулко стукнулся о выпирающую кость и раздробил по лицу резкую боль. Серлас дернулся, откинул голову вверх – задрожало перед глазами хмурое небо; плыли на нем облака, как сердитые кони. Какая разница, что с ним сделают, если ни годы, ни беды не притащили к нему слуг Донна и не забрали его душу с собой в подземный мир? Какая разница, как больно будет его телу, если все, что внутри, давно умерло? Ему теперь остались одни руины, да и те рушились от прошлого, что скрывалось под пеленой забвения столько лет и лишь теперь открылось. Маева не могла это спрятать, она была всего лишь младенцем. «Мама говорит, ты года не считаешь, потому что забыл, как жить.» – Это ты погубил всех, – вскричал Доран загрубевшим голосом. – Дикий зверь! – вторил ему брат. – Чужак, иноземец! Они схватили его в четыре руки и обвязали запястья тугой скрученной холстиной, заломили их за спину. Серлас хотел отбиваться, но голову сдавило и пережало тупой болью, названия которой не было. Это память возвращалась к нему и била прямо в сердце, крошила, давила, разбивала немногое, что осталось в нем от человека. Серлас не помнил прошлого. До Нессы у него не было прошлого, после нее – не было будущего. Время стягивалось вокруг его жизни, как тугая петля на шее, и сжимало, сжимало его в своих крепких путах, и дни сливались в года и бежали по кругу. Маева дернулась, вздохнула полной грудью, отняла лицо от земли. На щеке отпечатался лист ольхи, а в глазах после дымки вспыхнул страх. – Серлас! – выдохнула она, но Ултан тут же обернулся, схватил ее за волосы. Все в Серласе вскинулось, дернулось им навстречу; закричала Маева, зарычал Ултан. – Ты колдун, – с отчаянием завопил он ему прямо в лицо. – Ты, не эта девица, не ее мать! Ты! В голове Серласа кричала в огне Несса и стучала кровь. Он бился в чужих руках, как птица в терновнике. Это неправда, неправда, ложь! Маева плакала, пыталась вывернуться из крепких мужских рук; Серлас сумел только зарычать сквозь сжатые зубы. Реальность крошилась на его глазах, он больше не понимал собственной сути. Их обоих вздернули, поставили на ноги и повели прочь со двора. Никто не проснулся и не выглянул на улицу, хотя Маева стенала в голос и звала на помощь, пока, оглушенный и разбитый, Серлас молча шел, куда глядят глаза и ведут руки кузнецовых сыновей. Не мог он быть колдуном. Его Маева держала в этом мире да слово, данное Нессе. «Мама говорит, ты жить будешь, пока жить не научишься.» За оградой, в открытом поле, где пасут скот, он замер. Маеву Ултан оттащил подальше и бросил, ударив по лицу наотмашь ладонью. Она упала, запричитала, заплакала вновь. В другой раз неведомая сила заставила бы Серласа разорвать веревку и кинуться на обидчиков. Теперь – нет. Кончились силы. Кончился Серлас. – Нет, нет, прошу вас! Крик Маевы зазвенел в стылом воздухе, но Серлас даже не обернулся. Она его защищала всю свою жизнь? Она ли? Если все правда, ее не тронут. Доран сплюнул на землю, подтолкнул его к дереву – Серлас лопатками воткнулся в шершавую грубую кору и остался недвижим под ветвями. Молодой кузнец глядел на него перекошенным от злости лицом. Он был молод и силен и похож на отца и брата, только у Ултана после того злополучного вечера лоб пересекал шрам в пол-лица и глаза были темны, как ночь. Доран же смотрел на Серласа серыми, как туманы. Они встали рядом, оба рослые, широкие в плечах, и пробурили в Серласе дыру одинаковыми взглядами, горящими ярым огнем, злым, многолетним. Если он – колдун, то пусть его убивают. – Мы сожжем тебя, как ту несчастную! – зарычали они. – Из-за тебя и она погибла, колдун! Нет, нет. Серлас открыл рот, проглотил крошево мыслей. – Ваш отец убил ее. За пожар на кузнице, в котором она не была виновна. Его голос зазвучал глухо, тихо, но заполнил собой всю звенящую тишину в поле. Братья переглянулись и задрожали – от гнева ли, от непонимания или неприятия такой правды. Если он колдун, они убили вдвойне невинную. Они и без того ее погубили вместо дочери, но сказать об этом теперь, когда вон она, Маева, лежит на земле в двух шагах от Серласа, и плачет, обессиленная горем и паникой? Нет, он все еще отвечает за нее жизнью. Пусть жгут костер вокруг него, связанного. Пусть убивают. – Убьем его прямо здесь, – сплюнул Доран. Отошел за дерево, выискивая в прелой траве что-то тяжелое, звенящее перемычками на холодном воздухе утра. Ружье? Серлас не мог обернуться – скосил вбок глаза лишь раз, чтобы увидеть Маеву. Она смотрела на них широко распахнутыми глазами, связанная по рукам, и дрожала всем телом. – Серлас... Он не ответил. Отвернулся, закрыл глаза. Не плачь, Маева. Скоро все будет позади. У Дорана в руках оказался пистолет. У Ултана – нож. Они оба отошли на два шага и вздернули подбородки в одинаковой, дотошно похожей манере. Старик Килран был у них таким же, и Серлас ненавидел его всеми силами своей души. – Не будет тебе последнего слова, – процедил Доран и взвел курок. Маева зашлась истошным воплем. – Нет, не того убивать хотите, он невиновен! – Молчи, девчонка! Он двоих из нашей семьи убил, а сам выжил! Он враг и нам, и тебе! Серлас молчал. Смотрел, как наливается багрянцем лицо Ултана, как Доран примеривается одним глазом к цели. Убьют ли его, если он колдун? Рыжая вспышка ослепила Серласа на одно мгновение, и тут же стала Маевой. – Отойди, нет, пожалуйста! – хриплый голос его иссох, истлел, и он выдохнул только одну мольбу. Тело свело судорогой от страха наперекор смирению, что владело им ранее. – Отойди! – взревел Доран. – Отойди, Маева! – сипло шептал Серлас. Руки стянуло путами, те не поддавались, и он лишь дергался и дрожал, прямо как она сама. – Его мать моя прокляла, чтобы он меня берег! – рыдала Маева. – Он не виноват! Все в Серласе кричало и рвалось на сотню, миллион частей, все ломалось, рушилось, сгорало; Маева стояла перед ним, закрывая от пули, что принесла бы ему покой, и трепетала, живая и сильная. «Спасай, спасай, спасай-защищай, кровь пролей, убей, спрячь с глаз долой, укрой, сбереги, унеси, отведи напасть, не дай пропасть, не дай в пропасть...» – Отойди! – взревел Доран. – Отойди, Маева! – сипло шептал Серлас. Руки стянуло путами, те не поддавались, и он лишь дергался и дрожал, прямо как она сама. «Спасай, спасай, спасай-защищай, кровь пролей, убей, спрячь с глаз долой, укрой, сбереги, унеси, отведи напасть, не дай пропасть, не дай в пропасть...» Руки стянуло путами, те не поддавались, и он лишь дергался и дрожал, прямо как она сама. Спасай, спасай, спасай-защищай, руки стянуло путами, Маева стояла перед ним, закрывая от пули, и трепетала, живая и сильная... Выстрел взорвал тишину, так что задрожала сама земля. Серлас обмер, заледенел. – Олух! – прогрохотал голос Ултана. – Что ты наделал?! Серлас почувствовал сердце в горле, в глазах стояла рыжая, как тусклый костер, Маева. Стояла, обмерев, на месте. А потом вздохнула – «Ах!..» – и упала на землю, как листва по осени. – Нет, – выдохнул Серлас. – Нет, только не... Голос надломился и умер. Он опустился на колени – время потекло медленнее застоявшегося ручья в болотных местах, – и плечом повернул к себе девушку. По рваной рубахе, прямо в груди, растекалось красное марево крови. Маева была бледнее луны, и слабо вздыхала, глотая слезы. Простая пуля не убьет ведьму, лишь обездвижит. Откуда же столько крови? – Пожалуйста, Маева, пожалуйста... О чем он просил? О снисхождении? О провидении? Окажись ведьмой, Маева, ты же всю жизнь ею была, всю жизнь я спасал тебя от тебя же самой. – Серлас, – щеку резануло ее дыханием, холодным, мерзлым, так что вся кожа покрылась инеем. Серлас дышал через раз, смотрел на нее и не видел ничего – в глазах стояла пелена, соленая, словно море. – Живи, Серлас, свободным. Ултан и Доран пропали, сгинули; разверзлась пропасть над полем, тучи стянулись в круг и грозили пролиться ливнем. Серлас умирал и бился в агонии, пока у его ног утекала из Маевы вся жизнь. Почему, почему столько крови от простой пули у ведьмы? – Мама ведьмой была, – шептала она, глотая слезы – слезы ли? – Она тебя заговорила от смерти, чтобы ты меня, смертную, берег. Слова дробились на звуки, Серлас не мог их расслышать: в ушах стоял гул, как от прибоя в гавани, и собственный крик душил все нутро. – Не станет меня, падет проклятие. Верь мне, Серлас. Маева ослабла, закрыла глаза. Жизнь утекала из нее, последний вздох вытянул из него все силы. Серлас задохнулся, закрыл глаза тоже. Пожалуйста, пусть это будет неправдой. Очнись, Маева, не тебе умирать. Помоги мне, не дай сгинуть. Помоги мне. Помоги. «Живи, Серлас, свободным.» Не знать тебе больше смерти.

***

Утекали года, как сон, продолжительный и хмельной, Смерть по следу шла, бередила сердца чумой, Забирала жизнь, обходя тебя. Прокляла тебя ведьма, прокляла, любя.