8 Сон
31 августа 2016 г., 01:21
Они пришли через пару дней. Серлас метался по одинокой спальне, как по клетке, крушил кресла, ломал ставни окон. Плакала оставленная без матери Маева, рыдал он сам. Люди стали говаривать о фоморе, который поселился в Серласе и показался всем там, у костра.
Они вошли в ее дом, как к себе, а не в гости – лица, полные угрюмой решимости, в руках длинный отрез грубого полотна. Связать ли ему руки да отвести к святому отцу на изгнание?
Едва они ступили на порог спальни, Серлас зашелся воем; Маева вторила ему и рыдала у себя в колыбели. Килран смотрел ему в лицо, хмурый, жестокий и навсегда – по его, Серласу, мнению – утративший человечность; Ултан стоял за спиной отца, похожий на него, как две капли воды – смуглая кожа блестела в отблесках закатных лучей, прорезающих душный воздух спальни сквозь узкий оконный проем.
– Оставь стенания, иноземец, – пробасил Килран. Скрипнул в его руке жгут из полотнища. – Распугал всю деревню, будто в доме самого Балора держишь. Или ты сам – прислужник его?
Даже если бы мог, Серлас бы не ответил, лишь бросил на них обоих взгляд темных, чужих, не своих глаз и кинулся к колыбели, будто заранее почувствовал, за какой надобностью палачи пришли в оставленный Нессой дом.
– Отдай ее, иноземец, она тебе чужая.
Фраза выстрелила в воздух пушечным ядром и раскололась, раздробилась, чтобы вонзиться всеми осколками сразу ему в тело. Свело горем и ненавистью и руки, и ноги. Чужая она, чужая, Серлас, никто тебе, и нет никого, кто был бы ей родней. Колдовская дочь, не твоя, не тебе ее защищать.
Он дернулся, окинул взором ее бледное лицо: бесконечно крохотная, обессиленная плачем и его воем, Маева перестала быть похожей на Нессу в тот миг, как Нессы не стало. Кроткие рыжие кудри облепили голову, налипли на щеки, потемнели от влаги, посерели от соли из блеклых глаз.
Это она виновна, она убила Нессу, а та спасала до последнего и молчала о ней.
– Отдай же, ну! Моя дочь о ней позаботится.
Серлас зажмурился. По горлу скатился вниз всхлип, вскрик, рыдание, горечь сползла в грудь и осела там. Маеву он ненавидел. Так сильно, как мог один человек ненавидеть другого, аморальной, осуждаемой ненавистью к ребенку, и скинуть ее на поруки кузнецовой семье было бы легче всего. Но в голове его прочно засели слова Нессы.
В дверях показалась Уна, тонкая, как тростинка, сама моложе Ултана на две весны. Потянулась руками к колыбели, хотела взять плачущего ребенка: в светлых глазах плескалось прозрачное беспокойство. Серлас смотрел на нее волком и трясся, как осиновый лист на рваном ветру. Все тело бил озноб, а паника хлестала через край вместе со странной злостью. Все в нем ломалось и трескалось.
– Я возьму, можно? – Уна потянулась к ребенку, подхватила на руки, легко и уверенно, морщась от крикливой девчонки. Серласу грудь перетянуло путами, которым не было названия, и все рвалось, натягивалось вслед за Маевой.
Ее уносили прочь, а он стоял, пригвожденный к полу пустой печалью.
Ты дал слово, Серлас, ты дал слово.
Голос прорвался сквозь все преграды и нашел выход.
– Нет, стой! – он потянулся к Уне дрожащими руками и схватил край покрывала Маевы, самый уголок. – Верни, она теперь со мной будет.
Уна вскинула брови, затем нахмурилась, являя ему свое подозрение, а Килран нетерпеливо фыркнул, разом разорвав и выбросив вон из дома тонкую струну внутри Серласа: Маева его долг и его судьба, не другим за нею смотреть.
– Она дочь ведьмы, тебе с нею не справиться, проходимец!
И голос Килрана был груб и резок и не предвещал он ничего хорошего, но откуда Серласу было это знать?
– Маева моя, – прошипел он, – верни.
Кузнец выпрямился позади дочери, расправил плечи и стал еще выше, шире, заслонил собой крохотную комнату в доме. Стало тесно, как не бывало здесь никогда. Уна стянула объятия вокруг крохотной девочки.
– Она ведьмина дочь! – рыкнул Ултан. – Не защищай ее и оставь!
Слова резали в Серласе что-то чужое, не его. Он морщился и вскипал от обуреваемой злости. Что-то звенело в нем, в самом нутре, звенело и звоном затмевало все мысли.
– Зачем? – голос его не слушался, но Серлас перекатывал звуки по горлу и выдыхал в душный воздух. Килран смотрел на него с неприязнью и враждой.
– Предадим ее огню, как мать.
Слова резали в Серласе что-то чужое, не его. Слова растерзали в нем пропасть, из которой вылез фомор – и правы были деревенские люди, прознав в чужаке зверя.
Он зарычал, задрожал, взревел; Уна вскрикнула и кинулась прочь из дома, а Килран преградил ему путь, но Серлас все равно бросился на него, слабый и беззащитный, с одной лишь ненавистью. Дикое чудовище бесновалось в его груди, когтями разрывало грудную клетку и рвалось наружу, и ему нужно было лишь ослабить путы; перед глазами все поплыло и пропало в огне, а потом утонуло в криках – его, Килрана, Ултана, Уны, Маевы...
У Килрана был в руке нож, он прятал его под полотнищем, в котором, должно быть, хотел унести Маеву и сжечь, как вещь. Серлас темной фигурой вспыхнул перед ним, когда кузнец занес руку над его головой – блеснул закатный луч в тонком лезвии, а потом оно вошло по рукоять прямо в плечо Серласа. Боль прострелила все тело, стянулась к ключице – он закричал.
– Дикий зверь! – взревел Килран. – Чужак, иноземец!
Ултан прятался за спиной отца и смотрел на них во все глаза и дрожал от страха, обуявшего всего его.
Серлас завыл, схватился за нож и вытянул из себя – кровь брызнула из раны по серой рубахе. Перед глазами его все плыло.
«Спаси-сбереги, от беды уведи...» – пела в голове его Несса. Плакала Маева, придавала ему сил. Серлас вскинулся к Килрану взором, с новой силой сжал руки. Лилась кровь, но не было боли.
Все рушилось, падало во тьму и умирало, все заливалось горячей лавой из вулканов в его глазах. И Килран оказался всего лишь человеком, и Ултан не стал для него преградой, и Уна – Уна плакала, как ребенок.
Когда к Серласу вернулось сознание, он стоял посреди дома Нессы с ее дочерью на руках. И в доме этом, из которого забрали одну жизнь, невольно стало на две жизни меньше.
