Хочешь выжить - борись

      Голова раскалывалась, трещала, очень жгло затылок, давило на виски. Она ничего не понимала, ничего не помнила. Было темно. Не совсем темно. Что-то было видно. Не понятно что. Она лежала. Хотела поднять руки к голове, не получилось, они не двигались. Тело обмякло. Было крайне трудно сконцентрироваться. Так, что же было? Что было последнее? Палатка, запах палочек от комаров, шоколадно-мятный вкус, Кир, лес… Вот оно. Вот!       Кира вся напряглась, адреналин ударил в голову. Руки. Нет. Руки слушались, она могла ими двигать, но… не могла поднять. Связаны. Руки связаны. Голоса. Тихие голоса где-то за спиной. Тихо, не шевелиться. Слушать. Тихие грубые голоса. Что они говорят? Ничего не разобрать. Какой это язык? Английский? Французский? Девушка пыталась разобрать мельком долетавшие фразы и переводить.       - Тех уже в крысятник кинули. Потом решим, что с ними делать.       - А этих куда?       - Парня и кудрявую я заберу, а ту – тоже в крысятник, ничего особенного.       Голоса отдалились, больше разобрать было нельзя, стало тихо. Кира попыталась поднять голову, оглядеться. Было тихо. Темно. Лежала она на холодном каменном полу. Рядом лежал еще кто-то, Кира не могла рассмотреть, кто, но шепотом позвала.       - Ли? Ли, это ты? Кир?       Никто не ответил. Стояла мертвая тишина. Кира слышала, как бьет кровь в висках. Сердце бешено колотилось. К голове подступал жар, тело покрылось потом и дрожало. Она попыталась высвободить руки. Запястья жгло, веревка не поддавалась. Все больше нарастающая паника не давала спокойно дышать, к горлу подступал нервный стон. Хотелось рыдать, но было страшно, неимоверно страшно, вдруг они услышат и вернутся. Кира бешено задергала руками, связанными за спиной, но из этого ничего не вышло. Сдерживая истерику, она тихо положила голову на пол, зажмурилась. Из глаз потекли слезы, губы задрожали.       Голоса возвращались. Девушка мгновенно распахнула глаза. Голоса четырех мужчин. Они приближались. Все громче и громче. Явно шли в ту сторону, где лежала Кира. Она затаила дыхание. Только бы не сюда, только бы прошли мимо. Но нет, они подошли. Встали прямо за спиной. Можно было почувствовать исходящий от них запах: пот, сигареты и… кровь? Да, это был запах крови. Едкий и сильный, настолько сильный, что девушке представилось, что они полностью ей облиты.       - Ладно, забираем, - голос был властный, низкий, немного хрипловатый. Говорящий произносил слова медленнее, чем обычно разговаривают люди. Он говорил на английском, но с сильным акцентом.       К людям, лежащим на полу, опустились большие сильные руки. Киру тоже кто-то схватил, резко дернул наверх и закинул на плечо. На несколько секунд страх сковал ее, перехватило дыхание, но потом накатила дикая звериная паника, все тело покрылось гусиной кожей. Она, до боли стиснув зубы, начала извиваться и вырываться. Мужчина, который, покачиваясь на мерном шагу, нес ее, от неожиданности даже не попытался удержать ее. Она больно ударилась плечом о каменный пол, чудом не свернув шею, тут же перевернулась на спину, вывернула в сторону руки, широко распахнутыми глазами уставившись на огромного, скрытого тенью бородатого человека в рубашке и грязной майке, судорожно поползла от него.       - Надо же, шустрая, - позади громко и раскатисто рассмеялся еще один. Кира резко оглянулась, над ней стоял такой же рослый огромный человек, держа на плече хрупкую по сравнению с ним фигуру. Теперь Кира видела – это была ее подруга.       Краем глаза она увидела, как к ней приближается тот, кто нес ее. Она даже не успела шелохнуться, он подошел, придавил ее за горло в полу. – Тихо, и не дергайся. Или сразу придушу. – Этот сказал на чистом русском. Когда он говорил, из его рта несло отвратительной смесью рыбы и алкоголя. Он нахмурил густые лохматые брови, от чего в тени стал похож на монстра, сразу дал понять, что действительно придушит, если хоть немного дернуться.       На глазах навернулись слезы. Рука отпустила горло, громила сильно схватил ее за руку, больно дернул и снова закинул на плечо, об которое она ударилась животом.       Ничего больше не оставалось, как тихо висеть, подавлять всхлипы, от которых сотрясалось все тело, и смотреть в мокрый пол, иногда отдающий бликами под слабыми тусклыми лампами. Сначала девушка пыталась запоминать дорогу, повороты. Но скоро совсем сбилась. Все так же раскалывалась голова, от того, что она висела вниз головой, давление появилось еще и в носу и скулах. С затылка по лбу стекала кровь, мелкие пакли летели вниз и оставались где-то позади. Иногда в поле зрения попадала пара тяжелых сапог. Принадлежали они одному из двух, кто нес ее друзей. Неожиданно он свернул, Кира напряглась и увидела, как тот, кто нес Ли, скрывается за поворотом. Ее затрясло, она еле сдерживала подрывающийся из груди крик. Человек, на чьем плече она висела, подбросил ее, ухватив поудобней. От такой встряски потемнело в глазах, боль в голове отозвалась еще большим гулом.       Минуты, казалось, летели вечность. От постоянного раскачивания вниз головой, темноты, гадкого едкого запаха, рассеченного затылка Кира иногда теряла сознание. Она не знала, как долго и куда ее несли. Но скоро человек остановился. Рядом был еще кто-то. Звуки их разговора доносились как будто издалека, в ушах, казалось, была вата. Затем раздался ужасный скрежет, который рубанул по ушам так сильно, словно скрежетало прямо внутри головы. Металлический скрежет. За скрежетом последовал запах. Жуткая, обволакивающая все вонь. Кровь, человеческие испражнения, гниль. Освободили руки. Затем последовали секунда полета. И удар. Удар о пол. Кира видела, как в дверном проеме стоял огромный человек, который принес ее сюда, видела, как еще один, стоявший рядом, тянет гигантскую тяжелую дверь, слышала, как эта дверь скрежещет по полу, пуская дрожь по полу, слышала, как дверь захлапывается, как щелкает замок. Затем тишина. А затем, шорохи, перешептывания, шлепки босых ног об пол. Тихие сумасшедшие голоса и вонь.

***

      Кира, стиснув зубы от боли во всем теле, медленно поднялась на локтях, повернула голову вглубь помещения и тут же, как ошпаренная, отскочила назад, прижавшись спиной к закрытой металлической двери. В слабоосвещенном помещении, размером с пол хоккейной коробки, находились пара десяток скорченных тел, жавшихся к стенам или сидевших в углах. Все они были в рванье, кто-то больше, кто-то меньше. Все были тощими. Некоторые были в крови и грязи. Несколько из них лежали ничком на полу, и единственным признаком жизни было слабое, еле заметное движение груди, показывающее, что они все еще дышат.       К девушке тянул слабые тощие руки мужчина на вид лет тридцати, с обросшими волосами и давней щетиной. Он был грязным, от него несло, как и от всех, кто здесь находился. Кира брезгливо отмахнулась и поползла от него вдоль стены. Мужчина опустил руки и остался на месте. Он начал что-то тихо шептать, так тихо, что девушка не слышала. Но потом, он повторял одно и то же, она поняла, - Куртку. Холодно. Куртку. – Девушка схватила темно синюю кофту, которая была на ней надета и обняла себя, крепко сжимая пальцы на мягкой влажной ткани, так крепко, будто эту кофту с нее сдирали силой.       Мужчина скоро стих и ушел к дальне стене. Кира там и осталась сидеть, вжавшись спиной в стену. Она спрятала лицо под кофту, стараясь не дышать. Девушка сидела и медленно обводила взглядом помещение. Было мрачно. Единственным источником света был слабый пыльный фонарь, закрытый защитной решеткой, который висел прямо над железной дверью. Пол был бетонный и мокрый. Стены неровные, в грязи, с кровоподтеками. И люди. Некоторые сбивались в кучки по два – три человека, жались друг к другу, видимо, что бы сохранить тепло. Некоторые сидели, как Кира, прижавшись к стене. Кто-то спиной, запрокинув голову, кто-то боком, согнувшись и пряча голову в коленях. Большинство – лежали, в позе эмбриона, притягивая колени в груди. С левой стороны в углу скрюченная фигура всхлипывала и судорожно тряслась. У стены напротив женщина с сальными порезанными спутанными волосами крепко сжимала что-то в руках и все время водила безумным взглядом по присутствующим, явно враждебно настроенная и боящаяся, что ее вещь отберут.       Посреди помещения, на спине, раскинув руки и ноги и не подавая признаков жизни, лежало тело. Оно было в крови. Правая нога находилась под неестественным углом. Сломана? Ногти были черными. На руках, серых и перепачканных, отчетливо проступали вены, сверху которые плотно притягивала к костям кожа. Лицо, которое Кира немного могла видеть, кидало в дрожь. Рот был открыт, недоставало зубов, свисала загустевшая, застывшая струйка крови. На пол правой щеки был огромный темный синяк. Глаз заплыл. Одежда, которая состояла лишь из рваных, стертых джинс, была темной, девушка подозревала, что от крови. Тело, со впалыми ребрами, было побито, среди синяков нельзя было найти чистого места.       Человек этот лежал прямо напротив двери. Кто-то приволок его сюда полуживого и кинул, совершенно не заботясь о его дальнейшей судьбе. Что с ним делали? Что вообще здесь делают с людьми и что это за место? Как Кира сюда попала? За что?       От всех этих мыслей снова усиливалась паника. Слезы давно высохли, и, как бы ни хотелось, разрыдаться не получалось. Только сухие всхлипы, больно поднимавшие из живота, душили, и вздрагивало все тело. Кира никогда и подумать не могла, что можно так сильно бояться, находиться в таком зверином неконтролируемом страхе, в такой липкой и неотпускающей безнадежности.       Ничего не происходило. Кира видела, что все находящиеся здесь так же подавлены и беспомощны, и угнетены во много раз сильнее. Истерика понемногу прошла, оставив место тупой опустошенности. Сколько прошло времени, она не знала, но ей казалось, что не меньше трех часов. Хотя было бесполезно гадать, сколько прошло времени, какой сейчас час и время суток, потому что в этой давящей атмосфере, в этом затхлом, отвратительном помещении минуты тянулись невероятно долго.       Может подойти к кому-нибудь, побороть страх и отвращение и поговорить с живым человеком? Хоть немного успокоиться, узнать, что происходит? Ведь они такие же люди, и, судя по их виду, здесь уже давно. Может быть, сделать хоть что-то, взять себя в руки? Нельзя же просто сидеть, так и с ума сойти можно, стать такими же безумцами как те, кто, прислонившись затылком к стене, стеклянным взглядом смотрят на еле светящую лампочку.       Она не решилась. Так прошло еще время, неважно сколько. Голова уже не зудела так сильно. Напал голод, но тошнота и отвращение никуда не исчезли. Живот громко урчал и скручивался, требуя еды. Кира заметила, что каждый раз, когда глухой рев из желудка разносился по камере, женщина, сжимающая что-то в руках, злобно косилась на нее. Нет, даже если набраться смелости, к ней за ответами идти точно не придется.       Начало клонить ко сну. Холод, тянущийся от пола, пробирал насквозь. Даже под кофтой все покрылось гусиной кожей. Засыпать в этом месте было страшно. Скоро глаза уже закрывались сами собой, голова падала, и, когда лоб бился об колени, Кира просыпалась. В полудреме появилась идея начать со всей силы колотить в дверь и что-нибудь требовать: что бы ее выпустили, объяснили, что происходит, но как только сон отступал – сразу приходила ясность глупости той идеи.       Глаза закрывались сами собой. Девушка из последних сил держалась, уже не понимая, что сон, а что реально. Старалась не выпускать из вида все тела в помещении, но было неимоверно сложно. Она задремала, скатилась медленно в бок и ударилась локтем об пол. От удара девушка подскочила, озираясь по сторонам. Все было по старому: полумрак, вонь, и скрюченные тела.       Нет, так дальше нельзя было терпеть, не было сил. Кира села, оглядела камеру с мыслью, с кем же все-таки бело разумней всего поговорить. Скорченные на полу тела она даже не рассматривала, сумасшедшую женщину, прячущую что-то в руках – тоже. Мужчина, который тянул к ней руки в надежде забрать кофту – тоже нет. Была идея подойти к тем, кто собирался в небольшие группы – но если эта группа нападет – то от всех них и не защититься. Кто знает, может они с виду только слабые и полумертвые, а на самом деле дикие и агрессивные. На людей с каменными лицами тоже нельзя было рассчитывать. В их глазах не было ничего, они были стеклянные и смотрели в одну точку. Эти люди казались странными сухими куклами. Выбор пал на более менее живую и адекватно выглядящую женщину лет двадцати пяти – тридцати. Нельзя было точно определить ее возраст, так как внешний вид был как у покойника. Она сидела в углу, обхватив руками пятки и сплетя вместе пальцы ног. Она все время облизывала потрескавшиеся разбитые губы. Кира почти решилась подойти и заговорить, даже немного привстала, но в последний момент струсила, так и оставшись сидеть на месте, мысленно укоряя себя. Она потом часто вспоминала этот момент, потому что никто не знает, что с ней случилось бы, если бы она все-таки встала и ушла на противоположную сторону камеры к той женщине.       Через несколько минут, как Кира чуть не встала и не пошла через камеру, за дверью послышался шум. Кира напряглась, заметила, как в камере все засуетились, расползлись как крысы по углам, как можно дальше от линии света, которая появится тогда, когда откроется дверь. Защелкали дверные замки – одна щеколда и ключ на два оборота. Дверь заскрежетала, девушка видела, как огромный железный пласт открывается в ее сторону, поползла от него. Дверь ударилась железной выпирающей ручкой в стену, там, где уже была пробоина от частых ударов двери. Настала мертвая тишина, все сгорбились и свернулись еще больше, пряча лицо и глаза. В камеру зашли двое, осмотрелись, на секунду один задержал взгляд на Кире, от чего сердце бешено заколотилось.       - Вон ту, - он указал пальцем на ту самую женщину, которая дико озиралась, сжимая свою ценность в руках.       Ее глаза распахнулись. Она вся задрожала. Двое мужчин подошли к ней. Она повалилась на спину и попыталась отползти от них, слабо отмахиваясь. Двое схватили ее за руки, она закричала, громко, истошно, так, что рубануло по ушам. Лицо ее залилось слезами, слезы перемешивались со слюнями, все лицо было мокрым. Женщина пыталась вырываться, извиваясь как пойманная змея, но ей это не помогло. Ее, крепко держа, быстро вытащили за дверь. То, что она сжимала в руках, теперь лежало посреди камеры. Это был замызганный, скомканный кусочек хлеба. Кира слышала, как ее крик медленно растворяется где-то в коридорах за очередным поворотом. Дверь закрылась не сразу. Как только уволокли женщину, еще один человек поставил у входа посреди полосы света пять булок темного, на вид не самого свежего хлеба и ведро с водой. После дверь так же пробирающе задребезжала, гремя в ушах и отдаваясь болью в зумах и захлопнулась, закрываемая на замки.       Кира была в ужасе. От чего? От безумного крика женщины? От того куда и зачем ее увели? От дикой звериной кормежки? Или от того, что спустя минуту, когда шорохи за дверью прекратились, все те, кто безмолвно прятался по углам, вдруг с неожиданной скоростью и силой кинулись к двери, разорвали куски хлеба, вырывая себе каждый сколько мог. Моментально исчез в пучине рук и кусочек, который уронила несчастная. Люди, окружив ведро живой стеной, черпали воду руками, жадно всасывая ее и хлюпая. Все они походили на адских существ. Ни к кому из них Кира теперь бы не подошла, даже близко не подпустила. Она смотрела на все это в немом ужасе и медленно отползала в угол.

***

      Сколько прошло времени, Кира не знала. Первые разы, когда приносили воду и кидали хлеб, она сидела в стороне, наблюдая за звериной дележкой. Но есть хотелось страшно. От жажды пересохли и потрескались губы, язык болел. В первый раз, когда девушка попыталась добраться до еды и воды, она даже близко подойти не смогла, ее тут же жестко оттолкнули. Она не успела приблизиться снова, все уже расхватали. От раза к разу становилось все более невыносимо терпеть. Когда дверь заскрипела в следующий раз, Кира была уже рядом. Она была обессилена, но очень зла. Ее раздражало все, что происходило вокруг, каждое движение, каждый шорох. Когда открывалась дверь, все прятались по углам, Кира же сидела рядом с самой дверью, озлобленно оглядывая всех, кто собирался ринуться к еде и воде. Когда в прошлые разы приходили люди, они пару раз забирали кого-нибудь из камеры. Их больше не видели. Кира смутно понимала, что и ей в этот момент стоит держаться подальше, но жажда и голод делали свое дело, пробуждались первый инстинкт – инстинкт самосохранения. Сначала на пол полетели три куска черного сухого хлеба, затем ведро воды. Тот, кто принес еду, только отвернулся, и начал подтягивать железную дверь, а Кира уже, не обращая на него внимания, подползла к воде. Одна. Она знала, пока ее освещает полоска света из за двери, никто не подойдет. Она припала к воде, жадно черпая ее руками, и, почти не отрывая их от водной глади, всасывала живительную влагу. Дверь закрылась, шаги стихли. Со всех сторон к ведру ринулись тощие полумертвые тела. Кира ждала этого, она выпила достаточно. Ей хватило. Теперь же она вытянула руку, схватила кусок хлеба и попятилась в сторону. Она была готова даже драться за него. Нет, делиться она точно не будет. Не с ними.       Она отползала к стене, к тому месту, на котором была с самого начала. В нескольких метрах справа от двери. Теперь это было ее место. Тут у всех было свое место. Она пятилась, крепко сжимая засохший кусок в руке, видела, как к ней приближается тощая фигура со впалыми щеками. Мужчина, один из многих, такой же, как и все, ничем не отличающийся. Он стремительно приближался, явно надеясь отобрать хлеб у новичка. Все эти люди давно знали друг друга, Кира видела, здесь была негласная иерархия. Кто-то был сильнее, кто-то слабее. Одни всегда первыми подскакивали к воде и хлебу, другие за ними, что бы не оказаться в самой мясорубке, что бы отхватить себе меньший кусок, но остаться целым. Они знали, кто более приспособленный, и у кого еду лучше не отнимать. Но Киру они не знали. Она в первый раз подошла к еде. В первый раз приблизилась к воде, причем бесстыдно нарушив их первое правило выживания – не попадать под свет открытой двери. Она подошла, воспользовалась преимуществом, пока все избегали шансов быть схваченными, а значит – убитыми. Никто еще не знал, на что Кира способна, она еще и сама не знала. Но знала одно – свой хлеб она не отдаст. Тело приблизилось. Мужчина одной рукой схватил девушку за лодыжку, другую со скорченными пальцами уже тянул в сторону хлеба. Она не растерялась, спрятала руку за спину, облокотилась на оба локтя и свободной ногой пнула в грудь. Лодыжка освободилась, мужчина явно не ожидал такого. Но Кира ожидала, она провела здесь всего то пару дней. Она была тяжелее любого из присутствующих, она еще не отощала, не потеряла мышечную массу. Да, она была истощена, обессилена, но она не провела в этом губящем месте столько, сколько они. Это было ее преимуществом. Да, в них дикости и зверства было больше, но она была сильнее.       Тощий плотно обтянутый кожей мужчина отлетел от удара, повалился на спину, но тут же поднялся и снова потянулся за желанным куском черствого хлеба. Кира приготовилась, она уже твердо стояла на ногах, смотря на него сверху вниз. Волосы упали на глаза, но совершенно не мешали. Сквозь свисавшие пряди она видела, как человек поднялся и метнулся к ней, желая схватить за руки. Она засунула небольшой сухарь в карман, прижала их к груди, отступила назад, поворачиваясь боком и скрывая тот карман, в котором лежал хлеб. Человек, тяжело сопя, попытался обхватить ее руками и дотянуться до дальнего кармана кофты. Когда он оказался рядом и начал тянуть руки с двух сторон, Кира освободила свои и толкнула его, одной в грудь, а второй, отворачивая его лицо от себя, в голову. Его отшатнуло, но он снова оскалился и был готов нападать снова. Кира ждала, сжала кулаки, она не отдаст этот кусок.       Мужчина не спешил нападать, Кира не двигалась с места, не спускала с него взгляд. За плечом нападавшего она заметила движение. Теперь перед ней стояли уже двое. Все, что принесли из за двери, было уже растаскано. Скорее всего, даже съедено, теперь люди уже не были заняты едой. Подошел третий. Это была женщина. Кира стала лихорадочно соображать. Против трех она уже не выстоит, может остаться с пустыми руками, к тому же еще и с травмами. Но не отдавать же еду. В другой раз она может уже не добраться до хлеба. Но и здравый смысл не уступал. Драться против всех она не сможет, а ей нужны силы к следующему приходу людей с едой. Она решила. Медленно за спиной вытащила из кофты хлеб, сдавила его пальцами, разломила на два куска. Люди напротив напряглись, уже собирались броситься на нее. Кира отступила, размахнулась и бросила один из кусков в дальний конец помещения. Двое, которые подошли позже, тут же кинулись в ту сторону. Мужчина, который нападал, остался. Теперь Кира поняла, он не отстанет, пока хлеб у нее. Хорошо, так и быть. Девушка быстро повернулась, упала на колени, согнулась, спрятала голову между ногами, уперлась лбом в пол. Мужчина напал, стараясь вырвать хлеб. Но этого куска уже не было. Кира полностью заглотила черствый кусок, пока человек, хватая ее за руки, пытался оторвать от пола, как можно скорее разжевала его, царапая десны о засохшие бугры сухаря. Когда ее все же оторвали от пола и бросили на спину, она уже проглотила свой кусок и злобно смотрела на тощего сумасшедшего человека. Он смотрел на нее, так же злобно и безумно. Затем он отвернулся и бесшумно ушел на свое место. Кира, проследив за ним взглядом и удостоверившись, что он сел у стены, быстро встала на ноги, оглядела всех и села на свое место у двери.       Теперь уже не было так плохо. Но было не менее страшно. Она знала, после того, как все расхватали каждый себе по куску, все успокаивалось, все разбредались по своим углам и дальше бесшумно сидели. Никто никого не трогал. Но девушке не давала покоя навязчивая мысль, что, если она уснет, тот человек, которому она так и не отдала свой кусок, подойдет и задушит ее, а может их будет несколько. Поэтому она сидела, прислонившись спиной к холодной сырой стене, и не спускала взгляда с тех двух мужчин и женщины.

***

      Пол в камере был неровный. Это был просто бетой, залитый как попало. Где-то были пробитые ямки, трещины, где-то бугры и неровности. Он не был выровнен, один край камеры был ниже другого. Ближе к левому углу было углубление, куда стекалась вся вода. Здесь это было отхожее место. И именно оттуда по всей камере расходился тошнотворный запах. Но деваться было некуда. Никто не заботился о людях, запертых здесь.       Кира проснулась от скрежета тяжелой железной двери. Дверь всегда билась от стену, в метре от нее. Заходили люди, ставили воду, кидали куски хлеба, очень редко попадались клубни картошки. Очень редко. Иногда кого-то уводили. В большинстве случае этого человека больше не видели, но, бывало, через некоторое время какого-нибудь бедолагу возвращали, обессиленного, иногда избитого, с синяками, переломами, иногда в крови.       Полоса искусственного света упала на противоположную стену. В помещение вошли двое, огляделись. Все знали, что сейчас кого-то заберут. Все отвернулись к стенам, стараясь не выделяться среди других. Кира тоже следовала этому примеру, вжалась в стену, опустила голову вниз, краем глаза наблюдала за происходящим. За первыми двумя в камеру зашли еще двое таких же. Все были огромными. Такими они казались когда смотришь на них снизу вверх. Окруженные ярким светом, гораздо ярче, чем тот, что освещал камеру, они казались темными каменными фигурами, сопротивляться которым было бесполезно. Сегодня уведут двоих. Кто знает, скорее всего, оба уже не вернутся.       Первый выбор пал на женщину, которая сидела почти что напротив двери. Обычно, когда тянулись долгие часы уныния, она прислонялась затылком к стене и подолгу сидела, уставившись на фонарь над дверью. У нее была очень тонкая, слабая шея. Часто голова женщины сползала вниз по стенке, в эти моменты она будто приходила в себя, резко вздрагивая и поднимая голову, но скоро ее взгляд снова опустошался, и она так же бездумно смотрела на фонарь над дверью. Когда ее подхватили под обе руки, она не начала кричать. Она лишь что-то беззвучно бормотала, по щекам текли слезы. Ее быстро и тихо увели, если не наблюдать за происходящим, можно было бы даже подумать, будто никого не забрали. Но нет, всегда забирали. Иногда появлялся кто-то новый, но все были такие же замученные, явно провели здесь много времени. Пока девушка была здесь, не появилось никого, кого привели сюда недавно, так же, как Киру. Все были избитые, оборванные, тощие, все как один – полумертвые. Кира тоже начинала немного походить на них. Ее одежда быстро порвалась в борьбе за хлеб и воду. Кофту несколько раз хотели стащить, когда она спала. В итоге ее порвали пополам, и девушка уже не надевала ее, а просто укутывалась. Она похудела, кожа была в ужасном состоянии. Руки были в ссадинах и царапинах, колени сбиты. На лице появились редкие синяки, иногда прилетало по голове, когда приносили еду. Но все же она отличалась. Теперь и у нее был испуганный быстрый взгляд, шныряющий по камере при каждом шорохе, теперь и у нее была мгновенная железная хватка. Теперь и она могла урвать себе кусок хлеба. Но одним она сильно отличалась – она не сломалась. Не превратилась в безумца, в зверя. Она все еще ждала, что ее найдут, вытащат отсюда. Были редкие несвязные мысли о побеге. Она не сдалась, в ней еще не умерла надежда на свободу. В ней еще была видна жизнь. И именно из-за этого на нее пал выбор. Двое, которые остались в камере, даже не задумываясь и не выбирая, сразу       подошли к Кире. Она подняла взгляд, все внутри тут же похолодело и сжалось. К ней потянулись две пары рук. Тело, казалось, оцепенело. Нет, только не она. Она не дастся. Ни за что. Как только в голове пролетели эти мысли, девушка тут же метнулась в сторону, пока ее не успели схватить, обогнув ноги громил и оказавшись у них за спиной, она вскочила, выпрямилась и нырнула в открытую дверь. Свет на мгновение ослепил. За доли секунды пронесся целый ураган мыслей: и облегчение, и страх, и надежда, и желание вырваться, и тупая боль и безысходность. Конечно же. Никто не оставит просто так дверь открытой, коридоры - пустыми и выход - незащищённым. Стоило было ей только выйти за дверь, как она наткнулась еще на одного здоровяка, который крепко схватил ее за руки. Девушка рванула в сторону, но ничего, кроме выдернутых суставов не получила. Тут же подошли двое из камеры, сжали свои стальные кулаки на ее руках. Вырываться было бессмысленно. Но какая, к черту, разница. Разве в такой ситуации хоть что-то имеет смысл? Хоть что-то имеет значение в ситуации, когда тебя ведут на верную смерть, когда ты, как тряпичная кукла, трепыхаешься в руках двух каменных людей, которые имеют над тобой полную власть, когда ты никто для них и для целого мира, который забыл про тебя и оставил тебя умирать в этом могильнике? Какая разница, бесполезно ли вырываться и кричать, или нет, бесполезно ли, заливаясь слезами и захлебываясь собственной истерикой, умолять отпустить тебя? Совершенно не имеет значение, ни кто тебя тащит, ни на каком языке ты умоляешь отпустить тебя, ни что он тебе ответит и что сделает. Только одно важно в этот момент: страх. Страх смерти, первозданный, животный, липкий и болезненный. Страх, который заставляет тебя вырываться, кричать, кусаться и пинаться. Страх, который дает тебе сил даже после бесконечно долгого ожидания и голодовки, при полном опустошении и полном бессилии. Страх, от которого не видишь ничего вокруг, от которого из груди рвется истошный крик, от которого вздуваются вены. Весь мир теряет свой смысл в момент, когда ты понимаешь, что этот мир ты можешь уже больше не увидеть, и, самое главное, ты не контролируешь ничего, даже собственная жизнь тебе не подвластна.