Сгорая в пламени

— Тем, кто убьет этого самоуверенного зануду, буду я. Голос Изуны, по-девичьи мягкий и нежный, звенит ледяной сталью, сравнимой с блеском клинка в ее руке. Черные глаза (эти трусы не достойны видеть даже низшей формы шарингана) опасно блеснули, не обещая несчастным жертвам гнева Учиха-химе ничего хорошего. — Я не люблю, — слова льются как душистый мед, оставляя на языке сладкое послевкусие, — делиться своими игрушками. Тобираму передернуло от этих слов. Вот кто он для нее. Игрушка. Если бы Сенджу мог двигаться, то тут же кинулся бы на Учиха с обнаженным мечом. Но, к сожалению, яд, использованный нападавшими, уже начал действовать, и единственное, что мог делать юноша — просто наблюдать за тем, как с его врагами легко расправляется давняя соперница. Соперница. Тобирама хмыкнул. Еще несколько лет назад он бы назвал Изуну врагом, которого нужно истребить, стереть с лица земли. Но сейчас… Сейчас он относится к ней по-другому. Как к остро необходимому злу. Как к одной из тех вещей, без которых он уже не может представить свою жизнь. Разве можно прожить без воздуха? Вот и он вряд ли сможет обойтись без постоянной борьбы с Изуной. У каждого человека есть свой наркотик. У него — Она. Но при этом он ненавидит ее. Ненавидит больше, чем кого-либо еще. Она отравляет его своим ядом, выдыхая его с каждым огненным залпом, посылая в металл клинка. И больше всего яда в глазах, мгновенно наливающихся красным. И этот яд в разы опаснее той дряни, что использовали эти неудачники, бесславно погибшие от рук Учиха. Хотя, скорее всего, это главное достояние всей их жизни. Изуна медленно оборачивается к привалившемуся к дереву Тобираме. Черные глаза, как и обычно, смотрят на него с равнодушием. Как на вещь, не представляющую особой ценности. «Вот, вот что я ненавижу больше всего!» — хотел было прокричать Сенджу. Это показное спокойствие и равнодушие, этот ничего не выражающий взгляд. Эту маску, намертво прилипшую к бледному лицу куноичи. По катане еще струятся ручейки крови убитых мужчин, и юноша думает, что через пару мгновений к ним присоединится и его. Он бы хотел еще побороться, но физические силы уже на исходе. Поэтому он гордо вздергивает подбородок и смотрит в глаза стоящей перед ним девушки. «Так или иначе, но сегодня я умру. Ни к чему прятаться от шарингана». Изуна, склонив набок голову, несколько долгих минут смотрела в его глаза. Просто смотрела, не пытаясь наложить какое-нибудь страшное гендзюцу. — Чего же ты ждешь, Изуна? Не часто выпадает такая возможность одним ударом значительно ослабить клан Сенджу. — Неужели ты так сильно торопишься на тот свет, То-би-ра-ма? — его имя девушка буквально пропела, а уголки тонких губ на секунду дрогнули в улыбке. Катана вернулась обратно в ножны, а девушка опустилась на колени, чтобы оказаться на одном уровне с изрядно потрепанным юношей. Тонкие, но сильные пальцы обхватили подбородок, на котором уже начала пробиваться щетина. Учиха приблизилась к Сенджу, оставляя между их лицами всего пару сантиметров пространства, и прошептала в самые губы. — Запомни, Тобирама, ты — мой. И именно я убью тебя. Но это будет честный поединок. Я не собираюсь пользоваться этой ситуацией, потому что твоя смерть не доставит мне удовольствия, ведь всю грязную работу сделали трусы, валяющиеся позади меня. Я хочу убить тебя в тот момент, когда ты будешь полон сил, будешь в своей лучшей форме. Иначе какой смысл. Мягкие губы, пахнущие медом, мимолетно касаются обветренных мужских. Поцелуй похож на дуновение ветра — легкий, быстрый, неожиданный. Миг слабости заканчивается, и Изуна стремительно исчезает в шуншине, оставляя после себя противоядие, найденное в вещах нападавших. Тобирама смотрит на ампулу, сверкающую янтарной жидкостью, и думает о том, что Учиха для Сенджу сродни родовому проклятию. «И как после этого я смогу упрекать брата в его болезненном отношении к Мадаре. Сам не лучше». — Чертова ведьма, — шипит Тобирама, вскрывая ампулу. Он обязан выжить. Хотя бы ради того, чтобы вернуть должок одной красноглазой стерве.