Ночь

Огромный плавящийся металлическим первобытным светом шар, медленно наливающийся багрянцем, с усилием разрывал плотные светло-лиловые облака, опускаясь в глубокие таинственные воды Босфора. Яркие блики играли в круглых широких зрачках высокого прекрасного обликом мужчины, смотрящего вдаль. На его губах играла легкая самодовольная усмешка человека, ощущающего свою правоту, наконец, получившего то, о чем он долго думал. Улыбнувшись закатывающемуся весеннему солнцу в последний раз, Великий Визирь Ибрагим паша Хазрет Лири резко повернулся, взмахнув полами длинного одеяния, словно крыльями, и неторопливо проследовал в свой дворец. На обитом зеленой с золотыми узорами диване, склонив гладко зачесанную голову, Султанша терпеливо дожидалась своего супруга. За те тринадцать лет, которые прошли со дня их никяха, она привыкла ждать, то с тревогой, то с надеждой, то с ненавистью поглядывать на двери. Ни разу она не легла спать спокойно, как ложатся спать другие женщины во всем мире. Как она мечтала жить со своим мужем в мире и согласии. Как старалась после его измены вычеркнуть его облик из своей памяти, забыть, но не могла. Стоило только смежить веки, как она видела блеск его глаз, черных как ночь, его улыбка, обращенная к ней, его особенная ласковая улыбка, какую он не дарил никому. Хатидже это знала, она ревностно следила за тем, как Ибрагим смотрит на других людей, как он с ними говорит, как улыбается, как хмурится, постоянно в ее ушах звенел его рассудительный спокойный голос... Хатидже так погрузилась в свои воспоминания, что вздрогнула, когда Ибрагим грациозно опустился на пол перед ней и положил голову на колени, зарывшись в ее платье. Сердце забилось как сумасшедшее от этого доверчивого действия, такого родного, простого. Трясущиеся тонкие руки опустились на вьющиеся волосы мужа, поглаживая осторожно, но ласково, боясь спугнуть этот редкий момент нежности, которой Визирь оделял свою супругу очень редко. Ибрагим приподнял лицо и взглянул прямо в глаза своей Султанше странным нечитаемым взглядом. - Добрый вечер, Госпожа, - промурлыкал он своим бархатным голосом, будоража чувственность, с удовольствием наблюдая, как розовеют бледные щечки, как учащается ее дыхание. - Моя Госпожа, моя Хатидже... Сильные руки паши обхватили стан супруги, стаскивая ее с дивана, укладывая на ковре, нетерпеливо освобождая ее стройное тело от одежд. В этой жадности, этой страсти было что-то страшное, неизведанное... "Он больше не придет! Он прощается со мной!" - стучала с голове Султанши горькая мысль. Внезапно паша остановился, словно стряхнул с себя морок, медленно встал, поправляя свой нарядный костюм, галантно протянув руку окончательно сбитой с толку Хатидже. Султанша встала сама, проигнорировав протянутую руку. Спросила холодно: - Что это значит, Ибрагим? Что это за игры? Грек, загадочно улыбаясь, приблизил свои губы к уху Султанши. - Простите мне мою несдержанность, Госпожа, я вдруг подумал, что вам больше понравиться принимать мои ласки и дарить мне свои на шелковых простынях, под балдахином, при свете луны, как и подобает представительнице Династии Великих Османов... Хатидже, заметно успокаиваясь, нежно погладила супруга по щеке. - Хорошо, Ибрагим, мы можем пойти в спальню. - Чуть позже, моя Госпожа, я должен быть сегодня вечером на ифтаре у Повелителя. Сегодня Ночь - аль- Кадр - ночь предопределения, эта ночь многое решит в моей судьбе. Ужаснейшее предчувствие иглой кольнуло прямо в сердце Хатидже. Она бросилась к мужу, сжала его в требовательных объятьях. - Не ходи! Ровная четко очерченная бровь грека, которую не раз воспевал в своих стихах сам Султан Сулейман, удивленно приподнялась. Он чуть отодвинул Султаншу, чтобы заглянуть в ее глаза, к своему изумлению, он заметил в них страх. - Чего вы опасаетесь, Султанша? Вам что-то известно о предстоящем вечере? Вы хотите меня предупредить? - серьезно спросил он, чувствуя как в его душу закрадывается легким холодком неуверенность. - Повелитель в последнее время ведет себя очень странно, он всегда обладал неровным вспыльчивым характером, но никто не видел этих смертельных огней, потому что умение сдерживаться было равносильно гневу. Но сейчас, после болезни, с Повелителем все чаще случаются эти гневливые припадки. - Не стоит тебе обсуждать Повелителя, - строго остановил жену грек, укоризненно качая головой, - Никто не вправе обсуждать и осуждать его, чтобы он не делал. Он - наш Повелитель, наместник Аллаха на земле. Да будет тебе известно, женщина, я уже предоставил доказательства причастности Хюррем Султан к покушению на меня. Повелитель пообещал мне наказать любого, причастного к этому покушению, и он еще не разу не нарушал своих обещаний. - Какие это доказательства, Ибрагим?! Не навредят ли они тебе самому? Султан много раз отправлял тебя в темницу просто из-за того, что ты ему слово поперек молвил или потому, что твоя статуя оказалась прекраснее, чем его! Надеюсь ты не забыл, чем закончилась эта история с Фирузе. Ты осмелился избавится от фаворитки Султана, и я не видела тебя неделю! Я уже надела траур, я все глаза выплакала! Ты до сих пор не оправился полностью от допросов и пыток, которым тебя подвергли! Я не хочу, чтобы ты ходил сегодня к Повелителю! - Замолчи, Хатидже, - тихо, но зловеще остановил ее Ибрагим, - Я не могу не пойти, вот этого мне как раз могут не простить. Просто жди меня. Я хочу знать, что ты меня ждешь. Это очень важно для меня. Разве я хоть раз не возвращался? Я всегда приходил к тебе. *** "Он предал меня! Предал своего Повелителя! Он встречался с моей женой за моей спиной, та потом смотрел мне в глаза, нагло не опуская их, не смущаясь. Как же велика его ненависть, его злоба! Он называл себя султаном и велел воинам так себя называть, значит готовился свергнуть меня, готовил захватить мою власть, мой трон..." Стук в дверь заставил Сулеймана поднять глаза. Великий Визирь зашел в комнату бодрой упругой поступью молодого уверенного в себе человека. " А ведь ему уже за сорок... Он младше меня всего на три года... Почему же я чувствую себя дряхлым стариком, у которого морщины исполосовали лицо, у которого седая борода и лысина, а Ибрагим строен, свеж, полон сил? Не иначе ему помогают темные силы... Не даром Хюррем шипела на него: "Змей! Шайтан!" Как же ему это удается?" Улыбаясь во весь рот, Ибрагим паша картинно поклонился и поприветствовал своего господина: - Добрый вечер, Повелитель! - Добрый вечер, Ибрагим, присаживайся за стол. Дверь со скрипом распахнулась еще раз, и в комнату осторожной бесшумной поступью вошла Хюррем Султан. Она присела в поклоне. - Повелитель. Паша. - Проходи, Хюррем. Смерив друг друга испепеляющими стрелами глаз, возлюбленные Султана Сулеймана заняли свои места за столом - Ибрагим справа, а Хюррем - напротив. "О Аллах, как же страшно! Никогда я не видела, что такое ярость Повелителя. Стоит Ибрагиму отвернуться к тарелке, как улыбка сползает с лица Султана. Он ведь даже не слышит, что ему говорит Ибрагим, он следит за ним, за каждым его движением как змея перед броском. Только вот Ибрагим не знает, что это он теперь кролик, а не змей. Он сидит рядом и не знает, что вот она -смерть, ее холодное дыхание долетает до меня. Я не могу здесь оставаться! Я должна обнять детей! Мои дети меня ждут!!" - Повелитель. Я благодарю вас за ужин. Но я прошу вас, отпустить меня в гарем - Джихангиру не здоровится... - Что-то серьезное? - неожиданно обернулся к ней Ибрагим, заставив ее вздрогнуть от неожиданности. - Нет, ничего страшного, просто он ждет меня, - замотала головой Хюррем, стараясь держать лицо спокойным. "Нет! Это с тобой случилось! Ты мертвый! Разве ты этого не видишь!" - Ступай, Хюррем, - велел Сулейман, кивнув головой. Султанша быстро поклонившись, выбежала за дверь. - А помните, Повелитель, - с воодушевлением продолжил Ибрагим, как мы с вами в Манисе планировали создать Великую Империю? "Я планировал! Я! Не мы!" - Я с нетерпением жду Итальянского похода, тогда мы завоюем Рим! " И эту победу ты, конечно, припишешь своим стратегическим способностям, великому дару командования. А руководить буду, как всегда, я - Сераскер Османской армии. Сераскер -султан!" " О, какие воинственные огни разгораются в твоих блестящих глазах! Ты уже смакуешь свою победу, ты да даже не можешь предположить неудачу. Все твои битвы оканчивались победами. Воины шли за тобой, твой острый меч давал им надежду на победу, твоя вера рождала веру и в их сердцах. Но неужели ты думаешь, что без тебя ни одна победа не коснется великое Османское войско? Без твоего командования?" - Повелитель, благодарю вас за ужин. Вы позволите мне уйти? Меня ждет Хатидже Султан, я обещал ей вернуться. - Я хочу, Ибрагим, чтобы сегодня ты остался со мной. Улыбка резко сошла с лица Ибрагима, он опустил к полу темные глаза, бледные скулы покрылись красными пятнами. Он стоял и молчал. Лишь желваки ходили под кожей. - Подними на меня свои очи, - приказал Султан. Гордо взмахнув головой, Ибрагим чуть вздернул подбородок, взглянул прямо в душу Султану дерзко, открыто и упрямо. - Ты не понял, Ибрагим. Я предлагаю тебе просто остаться на ночь в моем дворце. Я хочу, знать, что ты, как в прежние времена здесь, рядом со со мной , в соседней комнате. Клянусь, я не приду к тебе, не потревожу твой сон. Широкая искренняя улыбка озарила прекрасные черты Великого Визиря Ибрагима паши Хазрет Лири, он почтительно поклонился и благодарно произнес: - Слушаюсь, Повелитель. Словно на крыльях, грек проследовал в покои, смежные с покоями Повелителя, с удовольствием разглядывая милую сердцу обстановку, выбранную им - здесь все ему нравилось - и его кровать, накрытая темно-зеленым покрывалом, и ковер, и подсвечники, и его книга "Божественная комедия", заученная почти наизусть... На кровати он увидел заботливо приготовленную для него белую пижаму. Все еще самодовольно улыбаясь, Ибрагим начал медленно раздеваться... "О мои очи, сегодня вы созерцали божественный лик, смотрели на блеск обожаемых мною глаз. Вы видели то, что я помню, даже закрыв вас. Я помню, как вздымается его грудь, когда он дышит, как он заправляет за ухо, выбивающуюся прядь волос, как он задумчиво накручивает свои кудри на пальцы, как он прикусывает кончик пера, когда пишет, как он улыбается своим детям, как он смотрит в лицо опасности, когда ведет за собой войско, как он он смеется смерти в лицо, знаю, что никогда он не боялся меня, даже, когда я был несправедлив к нему, он лишь осуждал меня, иногда даже ненавидел, но не боялся, он не может придать, человек, который бесстрашен - не предатель! Как я мог поверить в то, что он смотрел на Хюррем? Он никогда не предаст меня! Я уже не смогу отменить свой приказ. Как только мои очи закроются, немые палачи придут в комнату к Ибрагиму и задушат его! Очи! Вы не должны смыкаться этой ночью! Сон! Ты должен покинуть меня этой ночью! О великая ночь предопределения, прошу тебя, заканчивайся быстрее! О Аллах, не дай свершиться несправедливости!" "Что ты делаешь здесь? Я что, уже умер? Ты пришел за мной?" Прекрасноликий сверкающий Люцифер, сидящий на дорогом одеяле, прикрывающим грека, нежно погладил его по руке. - Нет, дорогой, ты спишь и видишь сон. Помни о том, что сон, по мнению вашего кадия, оправдывает отказ от всех обязательств, от клятв. - Ты имеешь в виду, конечно, Повелителя? Это он сходил к кадию? - Всегда был смышлен, - улыбнулся Люцифер, - ты догадался, почему я здесь? Сейчас приходят последние минуты твоей жизни. Очищающий сон уже сморил Сулеймана, а его немые палачи уже идут по коридору. Я ошибался в тебе, мой прекрасный, девятый круг ждет одного из вас, и я теперь абсолютно уверен, что это не ты. - Что же мне делать?! - Живи! Беги! Спасайся! Ибрагим неожиданно очнулся ото сна, услышав, как дверь в его покои медленно открывается, ужом сполз на пол и молниеносно кинулся к двери, смежной с покоями Повелителя, открыв их своим ключом и затворив с внутренней стороны также своим ключом. Медленно подошел он к кровати, на которой сидя, неловко откинувшись замер в смертельном для грека сне Сулейман. " Что же ты наделал? Почему решился нарушить свои клятвы? Почему решился убить меня? Прощай, Сулейман! Ты больше никогда не увидишь меня, только память обо мне будет преследовать тебя вечно в твоих снах, в твоих видениях..." Облачившись в одежды падишаха и вооружившись его кинжалом, Ибрагим достал иззапазухи печать Великого Визиря, снял все подаренные Сулейманом кольца, аккуратно сложив все эти драгоценные дары на столике. Решительно шагнул к балкону. " Пусть ночь поможет мне! Станет молчаливой помощницей побега. Сулейман останется навсегда в своей ночи - ночи своего безумия, своей тоски, своего страдания!"