Двойник

      Впервые за долгое время я проснулся полностью отдохнувшим. Даже, наверное, не так: не просто отдохнувшим, а обновленным. Я сумел, я смог! Смог вернуть своего возлюбленного, смог вырвать его из лап страшного демона и отвоевать у смерти!       Воссоединение наше было не просто горячим, а буквально обжигающим. И дело было не только в том, что семпай не брыкался и не сопротивлялся вначале как обычно… В его покорности и страсти я видел не похоть, не азарт, не желание угодить мне. А… даже не знаю, как объяснить… Он был со мной таким, будто мы виделись в последний раз, будто он хотел донести до меня что-то неимоверно важное, заставить понять это, заставить прочувствовать… И вот этим солнечным теплым утром я потягивался спросонья, чувствуя себя неимоверно счастливым. Аккуратно провел рукой рядом с собой, надеясь нащупать любимое тело, подтянуть его поближе, уткнуться в густые светлые волосы, но наткнулся лишь на прохладную пустоту. Это было неправильным. Соичи никогда не любил вставать рано. Обычно всю рабочую неделю мы вставали в шесть утра, и для моего Тацуми это было настоящим мучением, ведь ложились мы, как правило, за полночь. Поэтому в выходные семпай редко поднимался раньше десяти, а тут… Я сел и встревоженно оглянулся по сторонам.       Сгорбившись, запустив обе руки в всклокоченную со сна шевелюру, Тацуми сидел на краю кровати. Он был абсолютно обнажен, как будто ему было всё равно, как он выглядит, и это было уж совсем на него не похоже. Я-то хорошо знаю, насколько мой возлюбленный стеснителен, даже наедине с собой. Несмело дотронувшись до холодного плеча, я спросил:       — Всё в порядке? Что-то случилось, сем… Соичи?       — Нам надо расстаться, пожить отдельно… — невнятно пробубнил он куда-то в колени.       Меня будто ударили под дых.       — Почему, для чего мы снова должны расставаться? Ведь… Я еле-еле смог… Мы только… С таким трудом, я едва выцарапал тебя у этого дьявольского ублюдка, так какого черта?! Ты же… Ты говорил, ты шептал… ночью…. Я что, снова что-то понял не так?! — меня трясло, я чувствовал, как подкатывает истерика. Тацуми вскинулся и стремительно повернулся ко мне, глаза его сверкали гневом, но было в них ещё что-то, спрятанное на дне зрачка, какое-то чувство, которое я никак не мог разгадать:       — Ты что, идиот?! Дубина, ты слышал, о чем говорила старуха?! Для двойника я будто онигири, вырванный изо рта, и он не оставит меня в покое! Всё время будет рядом, будет охотиться!       — Ну и что! Я смогу… вместе мы что-нибудь придумаем, я сумею защитить тебя!       — Ну какой ты кретин, Моринага! Причем здесь это?! Совсем дурак, ничего не понимаешь?! Ты обманул его, и он захочет отомстить! А я… я проводник для этой дряни в наш мир, и он будет охотиться за тобой через меня. Я не могу этого позволить! Я угроза для тебя, дошло?! И я не смогу простить себе, если с тобой что-то случится из-за меня, Тецу. То, что я говорил ночью — правда, — он мучительно покраснел, — и именно поэтому я не могу быть с тобой.       Я подполз к нему и обнял так крепко, как только мог, чтобы выразить свои чувства: любовь, боль, понимание и отчаяние. Я не был согласен с ним, но всё же смог понять. Сердце разрывалось оттого что, с таким трудом вернув Соичи из мира проклятого зазеркалья, я был обречен снова потерять его. По щекам бежали горькие горячие слезы, но я не сдерживался — не было сил. А Тацуми сидел не вырываясь, не отталкивая меня как обычно, и лишь один раз прикоснулся горячими губами к моей руке.

***

      Мы живем раздельно уже месяц. Я на нашей старой квартире, Тацуми в крохотной комнатушке в общежитии. Он побоялся вернуться домой к Канако и Мацуде-сан, не захотел подвергать их возможной опасности. Но мы всё так же видимся с ним в лаборатории, и я всё так же являюсь его первым ассистентом. Едва мы разъехались, как начались перешептывания между другими помощниками семпая — Микой и Тадокоро. И я понял, какими двумя наивными олухами были мы с Соичи. Как оказалось, никого не обманывала ни наша мнимая дружба, ни ругань Тацуми. Всё чаще в их глазах я видел теплые искры сочувствия. Но от него мне становилось лишь ещё тяжелее. Ребята думали, что дело в банальной любовной размолвке, не подозревая, что всё в тысячи, триллионы раз хуже. Я едва на стены не кидался, так мне было плохо без него. Думал ли я когда-то, спеша за утешением в любимый бар, что однажды мне будет настолько не хватать любимого тирана? Не хватать ругани и тычков, ворчания, разговоров, запаха пива и табака? Больно, когда сердце разбито из-за измены или отсутствия обоюдной любви. Но что делать, если оно разбито взаимной любовью? Я видел, что Соичи тоже меня не хватает. Иногда… порой, когда он не успевал опустить взгляд, я видел в его глазах то, что так давно хотел увидеть и понять. Возможно, толика этих чувств была в них и раньше, но то ли я был так невнимателен, то ли семпай и сам тогда не полностью осознавал их, но теперь… Всего несколько коротких, мимолётных мгновений… Не только в его глазах, но и во всем лице я украдкой ловил какое-то странное выражение. Оно не было однозначно счастливым или печальным, соскучившимся или ласковым. Ничего из той банальщины, которую описывают в любовных романах, или которую я воображал себе когда-то. Оно было перетекающим, подвижным, словно ртуть. В нем была нежность, такая, что от нее перехватывало дыхание, и светлая грусть, и счастье, и странная гордость, и много, очень много боли и какой-то тоски. Уголки его губ то чуть поднимались, улыбаясь, то слегка кривились, то вновь печально опускались вниз. Наверное, именно так выглядит человек, когда по-настоящему влюблен. Наверное, и сам я выглядел так же, поэтому мы и не могли никого обмануть.       Хирото уже давно не подтрунивал надо мной и лишь вздыхал иногда, когда я заходил в бар пропустить стаканчик-другой. Однажды он всё же не выдержал:       — Что, всё так плохо, Ангел-кун?       — О чем это ты? — с трудом выбравшись из болота печальных мыслей, отозвался я.       — Если уж ты не можешь без него, может, помиритесь? А то ты так побледнел да похудел, что я даже боюсь за тебя. Да… никогда бы не подумал, что скажу такое, но… Видимо, ты так вляпался, что нет иного выхода, как научиться принимать его таким, каков уж он есть. Возможно, когда-нибудь, он всё же оценит это и научится быть честным с собой?       — Эх, Хирото, да причем тут это… Семпай любит меня, и я это знаю, только вот… Наверное, даже слишком, отсюда-то и все проблемы.       Ошарашенное лицо друга, возможно, могло бы развеселить меня в другой раз, но только не сейчас.       — Ну тогда я вообще уже ничего не понимаю! — взорвался он. — Если ты уверен, что твой тиран любит тебя, так отчего ты сидишь здесь кислый, как лимон, а не ублажаешь любимого демона дома?       — Знаешь, я бы очень хотел рассказать тебе. Иногда… понимаешь, порой мне так хочется поделиться этим хоть с кем-нибудь… Но я боюсь, что ты примешь меня за сумасшедшего, да и я еще недостаточно пьян.       В полутемном баре уже давно никого нет, кроме меня и Хирото. Я уже набрался по самые гланды, да и мой друг весьма нетрезв. Со странной, абсолютно несвойственной ему горячностью, он в который раз за этот час повторяет, размахивая стаканом:       — Вы два дурака! Ну кто, кто надоумил вас расстаться?! Нет, я понимаю, этот твой Тацуми, но ты-то, Ангел-кун!       — А что мы, по-твоему, должны были сделать? Мы не знаем, как победить эту сволочь, а семпай просто хотел меня уберечь!       — Не знаю что! Но уж точно не разбегаться в разные стороны! Ты ведь понимаешь, что теперь он остался с ним один на один! Ой, прости, прости… — причитает он, слыша мой полный боли и отчаяния рык.       Я рычу от невозможности, от незнания, как всё исправить и изменить, ведь Хирото только что озвучил самый большой мой страх. Да что там — настоящий ужас, который постоянно пожирает меня изнутри. Соичи… Да, Соичи остался с Двойником один на один, потому что хочет защитить меня. А я… нужна ли мне эта жертва? И что я буду делать, если он проиграет? Я хочу быть рядом, хочу помочь, уберечь его! Вот только Тацуми так непробиваемо, так чертовски упрям!!! И переубедить его, если он что-то решил для себя, трудно, почти невозможно.       Видимо, часть своих внутренних терзаний я высказал вслух, поскольку бармен, назидательно подняв вверх указательный палец, изрек:       — Вот именно, ты знаешь, что твой семпай упрям до идиотизма! И конечно, это очень благородно и трогательно, что он борется с этой гадиной сам, но уж ты-то не такой кретин! И именно ты тот единственный, кто может надавить на него, и хотя бы иногда заставить переменить глупые решения. Но это я так…. Вы победили Двойника только вдвоем, значит, окончательно обезопасить себя вы сможете тоже только вместе. Как говориться, использовав «силу любви»!       — И что ты предлагаешь? Заняться любовью перед зеркалом, чтобы эта дрянь поняла, что мы действительно любим друг друга? — Сейчас мне абсолютно не до смеха, но торжественная речь Хирото невольно вызывает у меня улыбку.       Он звонко хихикает, но продолжает:       — Смеёшься? Напрасно. Хотя я имел в виду не совсем это, а скорее какой-нибудь ритуал, но и секс можно попробовать.       — Спасибо за то, что выслушал и поддержал, — встаю, поднимаюсь на нетвердые ноги, — я подумаю над твоими словами. Честно говоря… я думаю, что ты прав, и эту ситуацию нужно менять. Да и просто… я больше не могу без него, так что придётся уж семпаю как-нибудь с этим смириться.       — Это правильно. Обратитесь к жрице, должна же она хоть что-нибудь знать? В любом случае здесь она компетентнее вас. И… удачи тебе, Ангел-кун! — летит мне вслед.       Прямо из бара я хотел пойти к Соичи, но вовремя одумался. Уже ночь, и в общежитие меня, конечно же, никто не пустит. Так что, как это ни прискорбно, придется подождать. Но уж… Впервые за последнее время я засыпал с надеждой.

***

      Когда в лаборатории уже никого не было, я ухитрился ухватить сбегающего Тацуми за рукав и притиснуть к стене.       — Перестань, идиот, мы же в институте! — возмущенно выпалил он.       — Я помню, семпай. И это совсем не то, о чём вы подумали. Мне просто нужно было перехватить вас прежде, чем вы убежите домой.       — Ну о чем тут говорить, я же уже объяснил тебе всё в прошлый раз!       — Объяснили, вот только не потрудились узнать моё мнение. Я, каюсь, повелся на поводу. Но больше этого не повторится! Я не могу без тебя, понимаешь ты это, или нет? И мне не нужна твоя жертва!       — Да какая жертва, придурок?! Речь о твоей безопасности! Тебе что, жизнь совсем не дорога?! Ведь этот подонок убьет тебя, а может и ещё что похуже, и как, по-твоему, я буду жить, зная, что в твоей гибели виноват именно я?       — Как трогательно! Ты такой благородный!.. А я? А обо мне ты подумал?! Как я буду чувствовать себя, зная, что я бросил тебя одного с этим монстром?! Не-е-ет, Соичи, так не пойдет! Мы должны что-то делать, а не просто сидеть и ожидать своей участи, как ягнята.       Тацуми прекратил вырываться и хмуро проворчал, не глядя на меня:       — Ну и что ты предлагаешь?       — Давай снова обратимся к жрице. Как ни крути, в данном вопросе мы абсолютные профаны. Здесь нужно мнение специалиста.       Я невольно улыбнулся, почувствовав, как расслабилось плечо под моей рукой, увидев, как быстро «сдулся» Соичи. Он уже думал об этом, это точно. Думал, возможно, даже не один раз. И ему страшно. Это тоже понятно. Но он так бы никогда не обратился к старушке из-за боязни всё испортить и подставить меня. Внутри стало тепло и… пушисто, как будто распустилось и засияло много маленьких ласковых и горячих солнышек. Не понимаю, как не замечал всего этого раньше. Сейчас мне очевидно, что он тоже соскучился, ему тяжело без меня, и что ему, возможно, так же ужасно не хватало всех этих «страшных извращений». Хоть мы видимся в лаборатории каждый день.       — Упрямый осел!.. Ладно… уговорил. Надо поехать проведать старушку. Сами точно не разберемся.       Уже ухмыляясь во все тридцать два зуба, абсолютно не обращая внимания на показушно-яростный взгляд, взял своего Тирана за руку. Семпай любит метать грозные взгляды, но, прекрасно зная, что так поздно в институте кроме нас никого не бывает, не вырывался.

***

      В старой деревеньке всё осталось по-прежнему. Казалось время застыло, и только я теперь мялся у дверей жрицы не один. Словно что-то почувствовав, женщина внезапно распахнула дверь:       — Долго топтаться будете?       Поздоровавшись и пробормотав ритуальные слова о вторжении, мы снова неловко замолкли, не зная, кому начинать первым. Наконец, решительно вскинув голову семпай сказал:       — Простите, Сато-сан, но нам снова нужна Ваша помощь. Боюсь, что самим нам не справиться.       — Это дело, ребята. Давно ждала, когда же вы созреете, и дождалась, наконец, слава Ками! Рада, что вы наконец-то поняли, что прятаться от Двойника, как страус, головой в песок, дело бессмысленное. Но не будем говорить об этом на пороге. Дело сложное, и беседа нашей короткой не будет.       Когда мы расселись на небольшой опрятной кухне, она продолжила, будто и не прерывалась:       — Двойник не простой демон, и вы умудрились привязать его слишком крепко к этому миру. Впрочем, это не столько ваша вина, сколько радость и беда одновременно.       Мы недоуменно посмотрели на неё. Тацуми хотел было что-то возразить или спросить, но она его опередила.       — Не понимаете, о чем я? Все ваши проблемы начались с неумения разговаривать, это точно. Но тем не менее, это, хоть и сильно мешало вам обоим, но не смогло убить того, что родилось между вами.       Я увидел, как семпай стремительно покраснел, но и сам почувствовал, как жар приливает к щекам. И всё же, несмотря на смущение, мне отчего-то стало очень легко, а в груди снова разлилось теплое, щекочущее чувство. Наверное, в этом были виноваты порозовевшие щеки Соичи. Смущенным он выглядел неимоверно милым и трогательным. Глядя на него, невозможно было и предположить, каким яростным и нетерпимым может быть мой любимый Тиран.       — Ну-ну, не стоит слишком смущаться перед такой старой женщиной, как я, — Сато-сан легко улыбнулась, но сразу же вновь стала серьезной. — Двойник жаден до чувств, но он не плотское существо, и просто так, без смертных, ему не дано испытывать их. Он попробовал лишь малую толику от того, что испытываете вы, но ему захотелось ещё и ещё. Ваше чувство для него словно наркотик, ведь сам он не способен получить любовь. Поэтому он будет стараться вернуться в этот мир снова и снова. И будет стараться занять место одного из вас. Так уж вышло, что ты ему понравился больше, — она кивнула на Тацуми, — а может, просто оказался более уязвимым. Поэтому тебе и придется труднее. Мы, люди, слишком слабы, и полностью победить его не в твоих силах. Я знаю один ритуал, очень опасный, но единственный, который способен помочь. Правда, и он слаб, чтобы оставить то хрупкое равновесие, которое существует сейчас, поэтому проходить это ритуал придется каждый год. Там, за гранью, ты останешься совсем один. Ты должен будешь заглянуть в свою душу, перебороть свой страх и признать то, чего до сих пор боишься, так, как это однажды уже сделал твой кохай. Сделал, и именно поэтому смог вытащить тебя из параллельного мира. Тебе понадобятся все твои силы и вся твоя вера. Но даже это испытание не будет для тебя последним. Есть ещё один выход: расстаться, навсегда позабыть друг о друге, не встречаться, не переписываться, не звонить. Перечеркнуть всё, что было и будет, переродиться заново. Тогда, возможно, Двойник от тебя отстанет, и выберет кого-нибудь другого. Оба способа не дают стопроцентной гарантии, и оба очень сложны, но решать тебе, Тацуми-кун. — Она пристально смотрела в лицо семпая.       После её слов мое сердце сначала замерло, а затем забилось, словно пичужка. Вот такой я дурак! Ведь всё уже было сказано между нами. Может быть, не так театрально и романтично, как мне когда-то мечталось, но по-своему Тацуми уже неоднократно говорил о том, что я для него значу. Ведь даже его желание расстаться, чтобы не подвергать меня опасности, уже говорит о многом. Но я всё равно каждый раз, как речь заходит о его чувствах ко мне, боюсь, ожидаю самого худшего. Но вопреки моим страхам, Соичи не задумываясь ответил:       — Я уже давно сделал свой выбор. И то, что мы приехали сюда, по-моему, уже достаточно ясно говорит о том, что я выбрал, так что давайте не будем терять время. Что нужно делать?       — Ишь ты, какой шустрый! Такие вещи впопыхах не делаются. Мне нужно всё приготовить… И еще… Со мной ты пойдешь один, Тацуми-кун. Это только твоя битва, и Моринага-кун не сможет тебе помочь. Я пойду приготовлю зал к ритуалу, а вы ждите здесь.       Жрица ушла, и мы остались вдвоем. Мне было так страшно, что даже зубы стучали, но я видел, что и семпаю не легче. Поэтому я встал и, преодолев то мизерное расстояние, которое было между нами, обнял его так крепко, как только мог. То, что Тацуми не стал вырываться, как было бы раньше, говорило о многом. Каменные плечи под моими руками чуть расслабились, а ледяная рука крепко прижала меня на несколько секунд. Решительно отстранившись, Тацуми пробормотал:       — Пойду посмотрю, что она там возится, — и вышел.       Я закрыл глаза и приготовился ждать. Он вернется. Я верю. Я знаю, что ко мне вернется мой Соичи, и никто иной.

***

Тацуми Соичи

      В зале душно, пахнет пряными травами и благовониями так, что кружится голова. Но, как ни странно, это отвлекает. Если на кухне меня трясло от напряжения, то сейчас я словно бы в какой-то прострации. Жрица стоит на коленях и рисует что-то в центре ритуального круга.       — Ну что, не выдержал, нетерпеливый? — беззлобно ворчит она. — Ну ладно, всё равно собиралась за тобой пойти. Садись сюда, — она затягивает меня в центр круга и усаживает на пол, — закатывай рукав. Не бойся, больно не будет, лезвие смазано особым настоем, да и крови надо всего лишь каплю…       Будто в полусне, закатываю рукав, протягиваю жрице руку. Голова кружится. Мгновенный укол ножа я почти не чувствую, проваливаясь в застилающее глаза марево.

***

      Ничего не понимаю… где зал, где жрица? Я в зале учёного совета. Стою перед нашими светилами, в костюме, вытянувшись в струнку. Лица начальства мрачны и сосредоточены, даже чуточку брезгливы, пожалуй. И только лицо профессора Фукушимы покраснело от гнева, он со злостью смотрит на коллег, впрочем, избегая смотреть мне в глаза. Как только я пытаюсь поймать его взгляд, глаза профессора начинают бегать из стороны сторону, рассматривая что угодно, кроме меня. Ну ладно… Учебный совет не в духе, это я понял. Но от меня-то что им всем нужно?       Наконец господин Рюу, наш ректор, свирепо глядя на меня, задает вопрос:       — Господин Тацуми… По институту ходят слухи, что прикрепленный к вам для совместной работы студент Моринага Тецухиро сожительствует с вами. Ответьте мне, это правда?       Вот оно. Вот и сбылся один из моих тайных кошмаров. Моя личная жизнь вынесена на всеобщее обсуждение, и мое грязное белье скоро будет полоскать весь институт, а, может, и не только он. И что самое ужасное, меня, видимо, обвиняют в совращении кохая. Внимание, публика: не студентки, что само по себе было бы плохо, а в совращении СТУДЕНТА. После признания ни мне, ни Моринаге в институте жизни не будет. Особенно мне. Несмотря на разговоры кругом, однополые отношения в нашей стране особенно не приветствуются. Я старше, потому и более виноватым всегда буду я. Но надо решать, что говорить. Одно я знаю точно: если признаюсь, что мы возлюбленные, меня выгонят с треском, а если не признаюсь, то тогда… тогда я буду всего лишь одним из тех, кто предаст Тецухиро. Снова. Нет, этого я себе позволить не могу. Я уже давно всё решил для себя. Я… люблю его, пусть не так сопливо, как он хочет. Может, чересчур неловко и неумело, может, несколько грубовато… Важно лишь то, что я не только хочу быть рядом с ним, но я хочу, чтобы он был просто счастлив. И если для этого дурня счастье, это быть с таким букой, как я, то так тому и быть!       — Да, это правда, господин ректор. Мы с Моринагой-куном — вместе. Я, надеюсь, вам не нужно объяснять, что это значит? — я воинственно вскинул подбородок.       — Мне не нужно объяснять, что это значит, — тоном господина Рюу можно было колоть лед. — Надеюсь, и вы понимаете, что в таком престижном учебном заведении, как наше, подобное поведение недопустимо. Мы… мы ценим вас, как талантливого специалиста, как подающего надежды ученого, но, к сожалению, больше не можем предоставлять вам возможность работать у нас.       — Ну что ж.. Так тому и быть, господин ректор. Прошу разрешения покинуть вас, и примите мои пожелания дальнейших успехов и процветания этого прекрасного заведения!       Я поклонился и не спеша вышел за дверь. Вот и всё. Но знаете, что особенно странно? Кроме гнева и обиды я испытал странное, алогичное облегчение.       На улице, под сенью цветущих сакур на лавочке я увидел непривычно тихого и понурого Моринагу. В груди прокатилась тёплая волна — волнуется, бака… Как всегда, ожидает самого худшего.       — Ну что, семпай? Мы больше не будем жить вместе? Когда мне лучше съехать? Вы знаете, я, наверное, лучше прямо сейчас пойду вещи собирать, а то… Вам не нужны лишние неприятности. Простите, простите меня за всё! Если бы эта не моя глупая выходка! — Ого! В голосе уже звенят слезы. Да и вообще, о чем это он? Впрочем, не важно!       — О чем ты, дурень? Не нужно никуда собираться, они и так уже всё знают. Не поверишь: признался, — и прямо, как гора с плеч! Пойдем-ка лучше домой, поедим чего-нибудь, а то я жутко голодный.       — Семпай, семпай, что же вы наделали?! — в голосе ужас, но в то же время гордость, робкое, неуверенное счастье. Смотрит на меня испуганными, полными слез, но такими сияющими глазами. — Ведь они нас… вас из института вышвырнут! Как же вы будете?..       — Уже! Так что поздно беспокоиться. Да не волнуйся, — ухмыляюсь я, глядя на его ошарашенное, но при этом странно восторженное лицо, — не последний институт в Японии! А если и там такие же ханжи окажутся, то стран на Земле много. Вон в США можем махнуть к Томоэ, а то и к этим страшным русским.       — Семпай! Семпай! — так сжал в объятиях, что едва не задушил. Но на сердце стало тепло, а в животе словно вспорхнул рой бабочек.       Внезапно и солнечная скамейка, и сакуры, и очертания института вдали исчезли, и я оказался в каком-то странном месте, окутанным белесым туманом. Напротив меня, буквально в какой-то паре метров, стоял Двойник. С искаженным злобой лицом он был страшен.       — Ну что, Соичиро! Удалось на этот раз? Не радуйся, эта твоя победа — одна только капля в море. Помни, я всегда рядом, всегда жду и стоит тебе ошибиться...       Внезапно и его перекошенное злобой лицо пропало, а вместо него надо мной склонилась испуганная жрица:       — Ох, ну и напугал ты меня! Еле выбрался, но молодец, молодец, силён! Жаль, что только на год от этой нечисти отвязался.       — Откуда вы знаете, что «силён»? — голос звучал сорвано и хрипло, будто я долгие часы кричал.       — Да я же всё вижу, только вмешиваться не могу. Выбор каждый из вас сам делает, я только наблюдаю.

***

      Моринага отыскался на кухне. Будто застывшее изваяние сидел на крошечном стуле, сцепив ладони. Волнуется. Внутри стало горячо и, как-то совсем непривычно радостно, будто оказался в глубоком детстве, когда ни горе, ни тоска, еще не трогали моего сердца. Услышав шаги он поднял голову, тревожно вглядываясь в мое лицо, но, видимо, увидев что-то понятное только ему одному широко и счастливо улыбнулся.