Да, я улыбаюсь. Нет, я не счастлив

Я тебя боюсь и с тобою быть хочу. © Тот переломный момент они не обсуждали. Возможно, оба боялись нарушить и без того шаткий баланс, что будто держался на тоненькой ниточке над огромной пропастью. Эта пропасть расширялась раз за разом, стоило Осаму иметь наглость помыкать негласными правилами приличия. — Передай соевый соус… — Я работаю завтра как обычно до восьми… — …а еще у меня встреча с заказчиком. Так и приходилось сосуществовать. В натянутой атмосфере, что была неприятна обоим, имитируя «нормальную» жизнь, что была и есть иллюзией. Как раньше, такое они уже проходили, только тогда немаловажную роль играло и расстояние. Живя под одной крышей и видя друг друга повседневно, это даже немного давило. Но Ацуши не думал о плохом, он просто не имел такой привычки. В глубине себя он, с огорчением, но прощал Осаму все грехи и все его поведение. Ведь исправить взрослого человека невозможно, реально лишь дать ему то, чего не достает. Ацуши не устраивал истерик, притворялся всем довольным, ни на что не жаловался. Старался быть идеальным насколько только хватало терпения и сил. Молчание, как и сокрытие истинных переживаний, были болезненны, но, в то же время, он наслаждался хрупкой, как его чувства, стабильностью. Закрыв глаза и просто плывя по будничному течению, Накаджима собственноручно себе навредил. Потому что он ожидал лучшего, но, словно плевок в душу, на его терпение Дадзай не ответил взаимностью. Ацуши почувствовал неладное слишком поздно: когда Осаму не пришел домой. Бывало, что Накаджима возвращался раньше Дадзая, бывало, что позже, но в итоге они все равно засыпали в одной постели вместе. Так неизменно на протяжении уже недели. Но в тот, казалось бы, обыкновенный, каких сотни, вечер Ацуши немного припозднился. Тогда как Осаму вообще не спешил приходить. Записок нет, телефон отключен… Часы, назойливо тикающие и словно вводящие в транс, показывали уже час ночи. А за ним и второй. Гребанный второй час, а Дадзая все нет и нет. Он должен был думать о своей сессии, о своей учебе и будущем, но никак не об человеке, с которым, возможно, что-то случилось или он сам что-то натворил. Волнение, плохое предчувствие, а затем и расшатанные нервы в совокупности выдавливали из него то ненависть, то равнодушие. Накаджима был зол на него за все, хоть и понимал, что в этом нет никакого смысла. Мучали его постоянные вопросы: «А вдруг? А вдруг? А вдруг?!» Вдруг он уже мертв, вдруг лежит не пойми где и ждет помощи…или, вдруг решил забыться в каком-то баре или с каким-то посторонним дешевым человеком. В ту ночь, вместо конспектов, Ацуши не выпускал из рук телефон.

***

Ацуши с придыханием дожидался гудка мобильного телефона, а после того, чтобы человек на том конце провода взял трубку. Он был его последней надеждой. — Накахара-сан? — резко начал Накаджима, но после решил поубавить свой пыл. Один раз глубоко вдохнул, пытаясь унять быстрое сердцебиение. — Кто это? — Накаджима Ацуши. Помните, мы встретились у Осаму… Дадзай-сана. И потом еще праздновали Новый год вместе. — А, ты, — лениво ответил ему Чуя, видимо параллельно припоминая лицо «этого паренька». — Откуда у тебя мой номер? — Дадзай-сан дал мне его и сказал, что я могу звонить, если что-то случится. Накахара какое-то время никак не реагировал. Ацуши уже подумал, что зря решился набрать этот номер. Откуда же было ему знать, что Чуя всего лишь мысленно проклинал Осаму за то, что тот раздет номера кому попало и без спроса. — И что случилось? — наконец подал признаки жизни Накахара, и юноша моментально заговорил: — Понимаете… Дадзай-сан куда-то пропал. Домой не приходит и телефон отключен. Может, вы знаете, где он? — Накаджима старался скрыть волнение в голосе, но получалось непрофессионально. Ацуши прикусил губу и приготовился слушать. Он очень надеялся, что все обернется в лучшую сторону. В телефоне можно было разобрать какой-то шорох, щелчок зажигалки, и, спустя минуту, Чуя произнес: — Он уехал в Токио. Вроде какая-то выставка, он не много рассказывал. Не сегодня-завтра должен вернуться. — А, вот как… Тогда, все хорошо? — Чуя не совсем понял, кому был задан последний вопрос. Слишком походило на то, что Накаджима внушал это самому себе. — Извините, что побеспокоил. — Подожди. Послушай, что я тебе скажу: я не знаю, какие у вас там отношения, на какой стадии, свободные, несвободные, но он не обязан перед тобой отчитываться. Он делает, что ему вздумается, и к этому тяжело привыкнуть, но он таков, и ты его не изменишь. — Я понимаю, — ответил Ацуши, с трудом поборовший ком в горле и немоту. — Спасибо, до свидания. Послышались гудки завершенного разговора, и он поспешил убрать в карман свой смартфон. Чуя стоял у раскрытого настежь окна и смотрел, как на улице, в одном из самых элитных районов, движется жизнь. Настолько быстро, что сводит с ума. Не спеша докуривая сигарету, он упорно игнорировал своего незваного гостя. — Ты сволочь. Почему делаешь меня крайним, почему я должен придумывать какие-то псевдоистории твоему дружку? — зло бросил Накахара, туша окурок. Было видно, как он нервничает. — Потому что у тебя прекрасно получается выдумывать. Может, тебе стоило стать писателем? Дадзай сидел на его кровати по-турецки и пальцами перебирал струны старенькой, но вполне притягательной гитары. В квартире Накахары как всегда чувствовались запахи Парижа, изысканность и стиль, которые кружили голову, в которых хотелось оставаться навсегда. Даже простое нахождение здесь в качестве гостя давало возможность ему фантазировать на темы беззаботных любовных романов с неприкасаемыми француженками и французами. В этих запахах Парижа он находил убежище, потому что боялся возвращаться в реальный, тяжелый, как расставание, мир. Он был крайне спокоен, крайне увлечен подборкой аккордов, и этот невероятный, фантастически разыгранный пофигизм бесил хозяина квартиры. Чуя приближается к Дадзаю и с силой выхватывает из рук музыкальный инструмент, заставляя его издать странный звук. Осаму на это злится. В его потускневших карих глазах пылает вражда, как и во взгляде Накахары. — Ты. Мне. Надоел, — цедит сквозь зубы Чуя и практически полыхает от реакции друга: он посмеивается. — Взаимно. — Скажи ему или это сделаю я. Чуя не ожидал, что за свои безобидные слова он получит кулаком по лицу. Дадзай даже и глазом не моргнул: его руки чесались и двигались непроизвольно. — Если ты сделаешь это, я пущу тебя на корм рыбам и твой труп никогда больше не найдут. Самое ужасное было то, что Дадзай говорил совершенно серьезно. И в этот момент ему действительно плевать на Чую, он не мог разобрать в чужих очертаниях былого друга, а лишь преграду, помеху на своем пути. Благо для Накахары, Осаму быстро перегорел, вновь опускаясь на кровать. Что делать он не знал, а все окружающие его чувства — сплошной тупик, из которого он не мог найти выход. — Я должен, — тихо проговорил Дадзай и прикрыл глаза. Вдруг, сейчас он раскроет их и ничего этого не будет?.. Упс, снова поражение. — Давно пора. — Блять, я просто не могу. Он оказался слишком чувствительным. — Тогда не делай ему больнее, чем есть сейчас. — Я сам буду решать, что мне делать! — Дадзай перешел на крик и тут же осекся. Ему лишь бы на кого-то наорать, он это осознавал, и Накахара тут не при чем. — Хорошо, твоя жизнь, — спокойный голос Чуи действовал на нервы. — Просто я примерно представляю, во что это выльется. И да, наверное в какой-то степени сочувствую ему. — И во что это выльется? — Комедия. Или то, что ты так любишь ею называть. Чуя прекрасно делал вид, что все происходящее между ними в данный момент его не волнует, словно он не причастен к делам, которые они творили раньше вместе, словно он держит дистанцию в отношениях с Дадзаем. Но на одно он не мог закрывать глаза, как ни старался: ошибки, которые Осаму может совершить или не совершить, если подумает хоть раз головой, а не другой частью тела. Плюс ко всему Чуя банально был против жертв, коим являлся этот белобрысый мальчишка. Дадзая же, напротив, жертвы не волновали. — Моей фатальной ошибкой было пустить его к себе, — продолжил сетовать Осаму, на что Накахара поспешил хмыкнуть. — Когда я встретил его два раза подряд, то подумал, что это знак. «Либо нам с ним суждено познакомиться, либо стоит держаться друг от друга подальше». Знаешь, похоже, второй вариант был правильным.  — Хватит жалеть, — раздраженно бросил Чуя и потянулся за новой сигаретой. Чистый воздух опьянял, поэтому он предпочитал дым. — И прекрати разговаривать, как третьесортный актеришка. Бесишь. Чуя уже успел усесться в мягком кресле, закинуть ногу на ногу и пускать кольца серого смога. Осаму покачал головой. Как жаль: его искренность принимали за лицемерие, а очевидную ложную игру за чистую монету. Уже и Накахара, самый близкий друг, перестал разбирать где правда, а где вымысел, придуманный им. Дадзай без лишних слов покидает спальню. — Куда ты собираешься? — Позвони ему и скажи, что он может найти меня на кладбище Йокогамы примерно через два часа. — И чуть тише Осаму добавил: — Пойду к тому, кто меня понимает.

***

Audiomachine — The Truth Черное небо грустило без причины, плача навзрыд, сокрушаясь и давая возможность всем разбитым, нищим душевно людям следовать его примеру. Тучи, как те палачи, сгустились прямо над ним и просто прекрасно отражали его эмоции уже как в течении нескольких дней. Возможно представить, всего лишь представить, что он сам преувеличивал свои проблемы и свое мировосприятие — стоило только подумать о чем-то светлом, белом и пушистом, как все исчезнет, словно смытое волной. Но только одной ногой ступив на этот «мертвый остров», осознание реальной жестокости вселенной оглушало его. — Твою мать… — Дадзай вытирал губы тыльной стороной ладони, а после касался глаз, натирая их до красноты. Их щипало и их хотелось выколоть. — Прости, что я не пришел к тебе десятого… Не было времени…но я не мог не прийти. Я снова опоздал, а теперь даже на целых пять дней. Как так получилось, что именно в годовщину твоей смерти я начинаю чувствовать себя особенно отвратительно? Он присел на корточки напротив надгробия. Могила, к сожалению, не могла ему ответить. Этот камень не был его другом, он прекрасно это понимал, но, черт, как же до боли, до тошноты, до всхлипов хотелось верить, что он его слышит. Потому что высказаться больше, по сути, как могильной плите, было некому. Людей было море, но понимающих его положение — один. И этот единственный покинул мир живых, поставив крест на самом Дадзае. — Я почти не изменился. Только раньше я стоял перед петлей с грустью на лице, а теперь с улыбкой. И ты знаешь почему? Все из-за этого парня. Попыток стало меньше, правда. Честно, я стал боятся, что однажды умру, — он приложил руку на сердце, будто бы клялся. — Как он будет без меня? Одасаку…еще совсем недавно я так хотел снова увидеть тебя, но теперь…я не хочу жить вечно. Я просто хочу быть с ним. Хотя быть одиноким лучше всего. Тебе не причиняют боль чужие, только ты сам. Ты не будешь злиться на других, только на себя. Так ведь проще? Муки…нет, железное уничтожение нервов, всех клеток, всего тела доводили его до крайней точки невозврата. Его кровь грязна. Его помыслы нечисты. Его мечты мертвы. И это никогда не было розыгрышем для привлечения внимания. Что делать, если жизнь невозможна, а нахождение с единственной любовью доставляет еще больше наказания? — Что мне делать, Одасаку?.. В одной руке бутылка, в другой — сигарета. Богемная жизнь и ничего более. Какие обязательства? Какие проблемы? Только похоть, только развлечения. Он полностью погружен в свое разбитое поколение. — Дадзай, тебе бы пора стать серьезнее, — говорит ему Ода, помогая идти. Они пили на равных, но «ребенка» подкосило сильнее. Оно и неудивительно. — Сперва ты ответь мне на один вопрос: если я умру завтра, то почему мы должны «грустить» сегодня? Давай лучше повременим с этим и погрустим например…завтра? Или послезавтра. Одасаку, мне всего восемнадцать! И сегодня я весел и пьян! Что может быть лучше? Ода не может с этим не согласиться, как и сдержать краткую улыбку при виде такого энергичного и позитивно настроенного друга. — Когда ты станешь старше, то поймешь. — Когда я стану старше, у меня будет жена и несколько детей, и я буду скучать по тем беззаботным дням, когда на все было наплевать, так хочешь сказать? — Дадзай заразительно смеялся. — Слушай, давай зайдем к милым гейшам! Я чувствую себя таким обделенным женским вниманием, я такой несчастный… — Так, Казанова, тебе пора закругляться. Несчастный он… — Но мой День рождения еще не закончился! — Уже как три часа назад, если быть точным. Осторожнее! Сакуноске думал, что Осаму собирался спрыгнуть с моста, вдоль которого они как раз проходили. Перепугался он зря, ведь Дадзая просто-напросто вывернуло наизнанку прямо в реку. Бедная экология, страдает из-за такого, как он. Мешать вино с коньяком, похоже, было плохой идеей, но Осаму это не волновало. — Ну как, еще хочешь закинуть в себя что-нибудь? Дадзая трясло, он осел на асфальт, в то время как Сакуноске закурил новую сигарету. Оба смотрели на огни ночной Йокогамы, машины, что катались туда-сюда. Как бы красиво это ни было, у Осаму начинала кружиться голова и ничего хорошего это не предвещало. — Зато я выиграл в споре с Чуей, — он пытался показать, что чувствует себя отлично. — Только не рассказывай ему, что мне стало плохо. — Как же так? Это было столь живописно и мастерски, я бы мог описать ему в самых детальных подробностях. Ода говорил насмешливо, насколько мог, хотя в душе крайне переживал за Дадзая. Что он может по неосторожности своей обжечься и броситься в пропасть, наивно полагая, что умеет летать. «Но крылья-то у тебя бумажные, дружок», — думал он, покачивая головой. Они знакомы с ним всего два года. Всего два года этот мелкий парень знаком с криминалом города, и уже успел завоевать авторитет. «Почему?!» — другие ломали голову. Потому что он был гением? Отнюдь. Скорее, потому что он слишком быстро поддавался искушению, падал на дно быстрее, чем другие. Когда он говорил, все слушали его. Он знал много интересного, любил рассказывать истории и чтобы другие слушали его. Еще он любил приказывать. Но не находил в этом своего места. Все для него было…скучно. Просто потому что было, он не ценил, не чувствовал к преступному миру тягу. Есть — прекрасно, нет — еще лучше. Он называл мафию своим хобби, в то время как рисование, в котором он был еще профаном — своим призванием. Об этом, как ни странно, знал только Ода. Как-то они нашли общий язык на почве безразличия к этой мафиозной жизни. О, и, конечно же, искусство. В этом они были схожи на все сто процентов. — Надень на меня колпак клоуна, и я буду веселить, как треклятый шут. Или надень берет, и я стану пародировать французского мима. Лишь бы не быть собой, — с выражением, серьезно, будто читая наизусть стих, проговорил Дадзай, протянув руку от себя. Театрально, в пьяном угаре, но, тем не менее. Одасаку зааплодировал ему, на что Осаму, с благодарностью, поклонился. Они двигались дальше, навстречу рассвету. — Добавь это в свою книгу. О, и подпиши меня где-нибудь. Я хочу быть соавтором! — Если я буду записывать все то, что ты говоришь в бреду, то получится не книга, а сборник цитат Дадзая Осаму. — Ну и что в этом плохого? Многие вон, просто восхваляют в своих речах нашу страну и жизнь, и что в итоге? Их читают, и еще за это деньги платят. Слепые моральные уроды, — пробубнив себе под нос, Осаму пнул камень, что попал под ногу. — Лучше быть просто аморальным? — По крайней мере мы не скучно проводим время. — Нашел, что вспомнить, — обратился сам к себе Дадзай, покачав головой. Хоть тогда он и страдал от ужасного алкогольного отравления, в памяти остались только их с Одасаку диалоги и общее настроение. Дадзай не заметил, как рядом с ним появилась фигура. Хорошо знакомые очертания, стоило повернуть голову вбок, как они стали четче. Даже при том, что глаза Осаму были замылены слезами неба и его собственными. Он был словно призрачным видением, одним из жителей этого поселения: в капюшоне и без зонта, с молчаливым взглядом без эмоций. И давно он тут стоит? Сколько он успел услышать? Наверное, не стоило так откровенничать, но ведь с Одасаку он всегда мог поговорить по душам. И даже сейчас он очень нуждался в монологе именно с ним. Ацуши слышал разное, как только стал приближаться. Наблюдал, как Осаму всхлипывал и кашлял, как вытирал при этом рот рукавом пальто, как всегда неизменно черного цвета. Как грустил. — Ты плачешь? — первое, что вырвалось само собой. Это точно не то, с чего юноша хотел начать диалог. Сперва он вообще не планировал говорить и надеялся, что Осаму будет не замечать его еще долго. Сомнения делали из него трусливого мальчишку, к которому он пылал жгучей ненавистью. — Нет... Разговор, будто они виделись десять минут назад. Осаму хлюпал носом. Как удачно, можно было свалить все на сырость от дождя или низкую температуру. Лишь бы Накаджима не догадался. Возможно, Ацуши и не собирался ни о чем гадать, а лишь хотел получить ответы на свои вопросы. Дадзай понимал, что молчать сейчас для него равноценно самоубийству — желанному, но не сейчас. — Это мой друг, — замешкался он, будто забыл представить живого человека, что стоял в пару метров от них. Ацуши перевел взгляд на могильную плиту и спрятал руки в карманы куртки. — Он был талантливым писателем, отличным собеседником и невероятно хорошим человеком. Он напоминал мне тебя. Накаджима вдохнул поглубже и стал осматривать местность вокруг. Он не мог тихо стоять и уж в этот раз точно не мог игнорировать выходки Дадзая. — Ехать до Токио полчаса на метро, даже меньше, — начал Ацуши издалека. — Не начинай про то, что дорога занимает слишком много времени, поэтому ты пропал на несколько дней. И не смей врать про телефон. Его украли? Он сломался? Закончились деньги? Это все абсурд. — Ты не поймешь меня, Ацуши… Я хотел побыть один. — А Накахара-сан с тобой в сговоре, — кивнул юноша, нахмурившись. — Пускай так. Но ты мог хотя бы взять трубку. Или написать, — его кулаки непроизвольно сжимались. — Одно короткое смс, черт возьми, и я бы не сходил с ума! Он уже поднял руку, чтобы ударить Дадзая, но не смог. И от этого ощущал себя одновременно беспомощным, хромым, немым инвалидом, что не мог решить своих проблем самостоятельно и сиюминутно. Большей своей половиной он считал, что Дадзай заслуживает получить по голове, но все равно колебался и в итоге не решился. И все-таки любовь — проклятая предательница. — Злись на меня, — взмолился к нему Осаму, словно к божеству. — Пожалуйста, я знаю, ты хочешь этого. — Не строй из себя жертву. Дадзай подавил в себе улыбку, пропитанную отчаянием, и вместо этого впился зубами в нижнюю губу, что не переставала кровоточить. Ацуши не должен был увидеть эту улыбку — он бы вновь не понял и предположил, что Осаму медленно сходит с ума. — Но в итоге я теряю все, кроме жизни…теряю всех. — В каком смысле? — Сначала Одасаку, теперь ты. Я теряю тебя постепенно, неужели ты не видишь, Ацуши? — Мне жаль твоего друга, но мы не имеем с ним ничего общего. Ацуши самому не нравилось, как он говорил. Это был не он, а банальное желание скрыть весь тот разноцветный взрыв чувств, что каждую секунду полыхал у него внутри и подталкивал быть холодным получеловеком. — И то правда. Знаешь, он был поистине особенным. С ним я говорил, как не с кем другим. С Чуей у нас были и продолжаются стандартные дружеские разговоры: о личном и не очень, о всем и не о чем одновременно. С тобой…если честно, я иногда боюсь сказать что-то не то, поэтому думаю. С ним же была полная свобода слова. И те темы, что я мог обсуждать только с ним, до сих пор всплывают в моей памяти. Никто больше не рассуждал так, как он. Шум и только шум следовал за ним по пятам, всю дорогу от неизменного пристанища — дом, под кодовым названием будка для бродячей собаки — вплоть до самого высокого здания этого падшего города с мертвым населением планеты Земля. Пришлось купить билет, проделать все как цивильный человек. И все для чего? Для чего он попрощался с несколькими йенами? Чтобы посмотреть на заезженную панораму с Landmark Tower? Да сдалась ему эта высотка. Кое-кто более значимый пригласил его. Тот, кому Дадзай не смел отказать. Этот человек сидел на одной из мягких скамей и смотрел в широкое окно. Людей с этой высоты практически не видно, лишь небоскребы, как бумажные картонки. И среди такой одной картонки были они и еще куча посетителей, что наслаждались захватывающим видом, возможным ускользнуть от них в следующее мгновение. Дадзай смотрел на них украдкой с презрением, но тут же вежливо улыбался, стоило случайно столкнуться с незнакомцем. Он все принимал как должное, как незавидный факт и гниющий мир под иллюзией образцового идеала. — Зачем ты меня сюда позвал, Одасаку? — тут же спрашивает Осаму, подходя к другу. Тот поворачивается и улыбается в ответ. — Ты все знаешь сам. Только юноша хотел возразить, как его словно ударили звонкой пощечиной, при это сильно раскромсав кожу. — Нет. Постой…уже? — Я говорил: взрослей поскорее. Дадзай ничего не понял. Нет, он был полностью трезв, только лишь немного устал из-за одной так называемой «миссии», но голова его соображала хорошо. И он все равно ничего не понял. — Видишь, в той стороне кладбище Йокогамы? — Вижу. — Там меня и похоронят. Осаму сел рядом, теперь тоже не отводя взгляда от панорамы. Он как околдованный разглядывал черное пятно вдалеке, что являло собой могильные плиты. Такие холодные и одинокие. Представление о том, что скоро там окажется новый дом близкого друга, медленно отрывало от Дадзая по кусочку. А вот Одасаку уже свыкся с этой мыслью. Осаму схватился за голову и продолжал молчать, смотря туда и только туда. В одну точку, гипнотизируя ее. Из этого транса его вывел Ода, положив что-то прямо в руку. — Не всегда же мне за тобой присматривать, правда? Дадзай держал книгу в скромной обложке. На вид ничем непримечательная, даже толком за название нельзя было зацепиться, но она уже манила Осаму. Такое бывает: когда ты просто видишь имя автора и уже все равно, какой сюжет, о чем он пишет или на какую тему — важно, что это вышло из-под его руки. А когда и вовсе знаком с автором лично и вы закадычные друзья, прочитать его литературу становилось долгом. «Истории жизни Осаки» Дадзай уже знал, о чем будут эти четыре истории и какой смысл в себе они будут пытаться донести до ни в чем не мыслящих читателей. Неудачники, жулики, обычные люди, такие, какие есть на самом деле — Одасаку не боялся писать о правде жизни, при этом зная, что может ожидать от критиков и простого народа нелестных отзывов. Дадзай уже любил эту книгу. — Прочитай на досуге. Потом расскажешь мне о своих впечатлениях. И через два дня его не стало. Теперь же Осаму сжимал в кармане помятый листок бумаги и продолжал горевать дождливыми слезами. Казалось, у Ацуши были такие же, но нет. Будь у него на шее крестик, он, вероятно, сжимал бы его, но он не вспоминал Бога уже давно. Вместо этого написанное еле разборчивым почерком письмо — предсмертные слова, адресованные ему — стали для него второй Библией. …не забывай, кто ты. И даже скитаясь во тьме, старайся быть хорошим. Я точно знаю, потому что я твой друг. — Осаму, ты действительно считаешь, что это нормально: исчезать вот так? Если бы не Накахара-сан, я бы даже не знал, где тебя искать. — Я бы вернулся в любом случае. — Конечно, вопрос только через сколько. Неделю, может месяц или полгода? Дадзай молча, в который раз, читал имя и годы жизни, выгравированные на надгробии. Как бы он хотел избежать этого разговора, но, видит Дьявол, ему ни за что не удастся. Что суждено, то не исправишь. — Я знаю, что ты взрослый человек и вправе делать, что хочешь, и ты не обязан меня оповещать, потому что я тебе, по сути, никто, но пожалуйста… Дадзай резко поднялся с места и притянул Ацуши к своей груди, сочно поцеловав. Его руки дрожали, как и ледяные губы, Накаджима чувствовал это всем своим нутром. Как так получилось, что этот незамысловатый жест парализовал его, будто впервые? «Это я никто», — шептал Осаму ему на ухо тихо-тихо, в то время как Ацуши уже просто не мог устоять на ногах. Он уже просто не мог с ним… — Мною движет что-то странное. Постоянно… — Не оправдывайся, — перебил его Ацуши. — Я не хочу этого слышать. Я простил, — поспешно сказал он, взглянув ему в глаза. — И теперь я просто хочу уйти отсюда. — Да, да… — Дадзая хватало лишь на то, чтобы со всем соглашаться. — Только подожди минутку. — Он развернулся к могиле и Ацуши последовал за ним. — Одасаку, познакомься, это тот парень из-за которого у меня едет крыша. — Осаму, не думаю, что это… — Нет-нет, все нормально. Он ведь был мне почти родным. Заменил семью… Ты бы ему понравился. У Ацуши холодок пробегал по телу, когда он находился на кладбище. И когда думал обо всех, кто здесь похоронен, тоже. Но ради Дадзая приходилось терпеть. — Как он умер? — Он заболел. Потом умер, — резко сменив тон, коротко ответил Осаму. — Я тогда так отчаянно хотел следовать за ним, но, как видишь, до сих пор не получилось. Может, и к лучшему. Дадзай протянул Ацуши руку. Накаджима рефлекторно протянул свою и ладонь Осаму сжала его. — Ацуши, а на мою могилу ты принесешь какие-то цветы? Иммортель, к примеру. На могиле Оды Сакуноске лежали скромные цветы. Иммортель — бессмертник. Символично для него, но как ножом по ране для Ацуши. Слышать мысли Дадзая наперед о том, что блондину придется его хоронить — очень неприятно. В сырости насущного дня, в тусклости красок этого города, мысли Осаму точно занимали лидирующую позицию по количеству духовного упадка. Казалось бы, ниже уже некуда, но, даже провалившись под землю, можно достичь Ада, и это не предел. Ацуши видел, как все больше и больше погружался Дадзай в себя. В одно мгновенье ничего не испытывавший, в другое Осаму нахмурил брови и поджал тонкие губы. Вне всяких сомнений, его же мысли были противны ему и вызывали отвратительные чувства. — Его довели… — еле слышно проговорил Дадзай, но Накаджима не сразу понял, о чем шла речь. Тогда Осаму осмелился продолжить: — Он мог выжить, я точно знаю. Каких усилий ему требовалось издать эту книгу и что в ответ? Вся жизнь полетела к черту. И знаешь что? — на последнем вздохе вопросил он и Ацуши отрицательно покачал головой. — Мне кажется, я повторяю его судьбу. — Мне кажется или ты хочешь, чтобы я тебя ударил? — Это было бы очень кстати. Заткни меня, я наболтал уже многого. Ацуши сомкнул руку в кулак и стал медленно приближать ее к Осаму. — Бум, — сказал он, просто коснувшись кулаком плеча Дадзая. Тот вымученно взглянул на него и после этого так же вымученно улыбнулся, показывая всю иронию на своих губах. Вроде бы и забавно, а вроде бы и хочется захлебнуться в потоках собственной крови, что вытекает из разбитых участков лица. — Было бы еще просто прелестно, напившись ты в хлам со мной. Мы бы потерялись где-нибудь в подворотне до следующего дня, а потом вместе страдали от похмелья. — Вот тебе и романтика, да? — вздохнул Накаджима. Интересно, куда делась повисшая между ними ранее тесность? — Пошли что ли в бар какой. — Ты согласен? — удивился Осаму, для убедительности помахав пару раз ладонью перед своим лицом. — Странно, вроде не сплю. — Ну да. — Будешь пить со мной? — Ага. — Супер. Куда ты дел того правильного и невинного Ацуши, которого я встретил в самом начале? — Люди меняются. И если это то, что тебе сейчас нужно — пускай. Но в подворотне я ночевать не буду. — Это мы еще посмотрим. Никогда наверняка не знаешь, куда приведет нетрезвая голова, — напряженно-неестественные глаза сощурились с хитринкой, которые Дадзай впоследствии перевел обратно на могилу. Уголки его губ приподнялись. — Да, Одасаку? — Я присмотрю за ним. Осаму обернулся, чтобы понять, кому были адресованы эти слова. Каково же было его удивление, когда он увидел как Накаджима смотрел не на него. Держа руки в карманах, он обращался к его лучшему другу. Что-то внутри Дадзая перевернулось с ног на голову. Он уткнулся лицом в свою ладонь, чтобы полностью скрыть эмоции, что прекрасно отражались на нем. Буквально секунда требовалась, чтобы вновь взять себя в руки. — Я создаю этому парню неприятности, как создавал тебе, — он указал большим пальцем на Ацуши. — Он терпит меня и пытается поучать. Может намекнешь ему, что это дохлый номер? — Думаю, Ода-сан с вами не согласен. — Два на одного. Так не честно. Было время покидать это место, Дадзай это чувствовал. Хоть и с наигранно-приподнятым настроением, которое он строил специально для Ацуши. Приобняв его за талию, Дадзай на прощание махнул рукой. Так, как прощаются с приятелями, лучшими друзьями, с теми людьми, с которыми ты уверен, что встретишься завтра или послезавтра. Осаму поведет его в свой любимый бар. Туда, где он пропивал свою юность и деньги. — Дашь почитать его книги? — вдруг спросил Накаджима, и Осаму еще ближе притянул его к себе, губами коснувшись лба. Молча кивнул и Ацуши расценивал это, как согласие. Еще он ощущал то, что Дадзаю было приятно. Они шли, оба слушая шум дождя и завывающий ветер, который словно скулил о том, что возможно было разобрать только Ангелам. Голову Ацуши удобно скрывал капюшон куртки, в то время как мокрые капли омывали Осаму, делая его волосы полностью безжизненными. Юноша старался не смотреть в его сторону, желая сказать то, что уже давно крутилось на уме и не давало покоя. Он сжал его ладонь в своей с довольно ощутимой силой, когда они остановились возле лестницы, что вела вниз — в бар. — Осаму, — тихо позвал его Ацуши. — Что? — Не исчезай больше. Дадзай понимающе кивнул, скрещивая пальцы за спиной и пропуская Ацуши вперед.