Save me

Kill my father, for my bliss - Kill your pride, for my fun. If you will be pray so long - Maybe i will be your one. Sell your body, for my riches - Sell your soul for my glower. If you will be pray to God - On your grave will be one flower.

Царь Мирквуда Трандуил любил драгоценные камни и готов был любоваться ими вечность, стоя у богато украшенных шкатулок в своей сокровищнице и перебирая один за другим. Он был подобен Горлуму в эти часы, и слова: "Моя прелесть..." слетали с его губ, должно быть, не раз — но с уверенностью сказать об этом мы, конечно, не можем, поскольку он наглухо запирался. Его царственный лик отражался в их гранях, и ему казалось, что единение красоты достигало пика, и он вновь возвращается в незапамятные времена до того, когда войны и беды забросили его и его народ в этот глухой паучий край, в этот мрачный лес. Одна-единственная проблема терзала Трандуила: самое главное его сокровище оставалось за стенами замка, уязвимое и прекрасное. Его сын. Леголас. Потеряв много сотен лет назад навсегда его мать и свою жену, он отчаялся, сходя с ума от горя. Разум его был готов помутиться, поскольку он попросил у богов навсегда забыть об этом чувстве, возвышенном, но принесшем такие невыносимые страдания. И они вняли его просьбе, и сердце его охладело и ожесточилось. И место любви заняла похоть. Тогда он понял, что его решение было слабостью, а не силой, — но слишком поздно. Он осознал это, когда впервые увидел юного сына купающимся в реке: эльфийская принцесса, которую он когда-то давно взял в жёны, вновь взглянула на Трандуила из его глаз. Прозрачная вода струйками стекала со светлых волос на узкие бедра. Тело сына становилось мужским, но для лесного царя это было уже не важно. Он поманил его к себе из воды. Леголас запомнил этот момент надолго: отец, прикрыв его серой мантией ото всех, будто заботясь, гладил украдкой его обнаженное тело. Руки прошлись по груди, скользнули по животу и спустились в пах, поглаживая принца там, где он сам старался как можно реже себя касаться. Руки тщательно ощупывали его член и мошонку, сжимая яички. — О, как ты вырос, — промурлыкал себе под нос Трандуил. — И там тоже вырос, да-да. Леголас недовольно дернул плечом, стараясь высвободиться из объятий отца, но тщетно. — Тсс... — прошипел отец. — Я же должен убедиться, что у тебя всё развивается как положено? — Ада, не трогай меня там... Пожалуйста, — прошептал отчаянно Леголас, но просьба осталась безответной, и оставалась такой потом, раз за разом. И он навсегда запомнил страх и отвращение при ощущении его рук на своей коже. В тот раз Трандуил, кажется, понял, что пугает сына. "Совсем ещё ребёнок, — думал он. — Пусть подрастет". Леголаса ждала передышка в пару десятков лет, множество игр, учёба стрельбе и бою, защита леса наравне с другими эльфами. От отца он за эти годы сильно отдалился. В его понимании Трандуил сидел высоко и далеко, на троне в цитадели в самом сердце Мирквуда, взирающий на него сверху вниз из-под полуопущенных век, снисходительно выслушивающий рапорты о состоянии дел на границах леса и стычках с орками. Изредка подающий странный, но дельный совет, а иногда слишком нетрезвый даже для того, чтобы выслушать сына до конца и не уснуть. Всё началось тогда, когда придворные, любители сплетен, какие встречаются даже среди дивного народа, поскольку никто не свят, услужливо донесли ему о сближении сына с простой эльфийкой из отряда лучников. Тауриэль — так её звали. Трандуил запомнил её имя только для того, чтобы впоследствии кинуть его сыну в лицо в пылу ссоры, демонстрируя осведомленность обо всех делах: как военных, так и сердечных, — хотя ему было совершенно всё равно, есть ли оно у неё вообще. Это случилось бы так или иначе, не одна девка, так другая; какая разница? Она была лишь поводом. Спусковым крючком его безумия. Простая эльфийка претендует на алмаз его сердца! И, что ещё хуже, тот, кажется, сам этому рад! Нет, нет. Он знает рецепт выбивания этой дури из своего сына. С глаз долой — из сердца вон, верно? Этот и еще несколько волшебных наидейственнейших рецептов. Леголас проснулся глубоко за полночь от того, что кто-то поглаживал его тело мягкой ладонью. Царапали по коже длинные отросшие в праздности ногти. Холодом отдавали драгоценные перстни с рубинами и изумрудами на его пальцах. Он открыл глаза, продираясь сквозь глубины сна наверх, к свету. Контур сперва был нечетким, но корона из острых веток, хмурый взгляд и недовольно поджатые губы не оставляли сомнений. Трандуил. Да и кто еще мог прийти ночью в его спальню просто так? — Отец? — он отпрянул, отталкивая его руку. — Что я здесь делаю? Дай объясню... Это дело государственной важности. — Поэтому ты заявился ко мне ночью? Решил вещать о нем, трогая меня промеж ног? — Да. — Да ты пьян! От тебя несет вином! Ты окончательно потерял остатки ума от эсгаротского пойла! Ты, верно, один выпиваешь львиную долю всех наших запасов? — Замолчи! — тихим низким голосом сказал Трандуил. — И послушай меня. Кто виноват, что это дело касается того, что у тебя промеж ног? Кто путается с простой девкой, наплевав на то, что он — наследный принц и от него зависит судьба королевства? А? — Ты ничего не понимаешь, — начал было Леголас, но его речь была оборвана в самом начале. — Я всё понимаю, что касается тебя и твоих отношений с Тауриэль — так её зовут, да? Собираешься наплодить мне кучу бастардов? А потом я стану для тебя лишним на троне? Вот почему ты не отходишь от боевых отрядов? — Нет, нет! — Так вот, если я увижу тебя рядом с ней ещё хоть раз — отрежу эту бесполезную вещь у тебя между ног насовсем. С этими словами он сжал его член у основания так, что Леголас еле сдержался от болезненного вскрика, и ногтем процарапал по нему черту, имитируя линию, ниже которой он его лишится. — Я, слава Эру, ещё способен обзавестись другим наследником, который будет, надеюсь, менее беспечным и своевольным, чем ты, — продолжил Трандуил. — Да ну? — возразил ему принц с долей ехидства, оправившись от оторопи и собравшись с силами. — Я думал, единственная твоя страсть — вино и золото, а на эльфиек ты способен разве что бессильно смотреть. Оттого, может, и завидуешь мне, а? Его прервало грубое ругательство на неназываемом языке, но он решил не останавливаться и проявить характер. — Как же я раньше не понял! Ты просто неспособен вновь лечь с женщиной. Яд из вина заменил тебе кровь. Отсюда и твой постоянный контроль за мной, и то, что ты сошел с ума по мне. — Я просто желаю тебя... — "Оградить" хотел сказать Трандуил, но Леголас его перебил, ловя на слове. — Ты желаешь меня? Как же будет неловко, если об этом узнают в Ривенделле! Пожалуй, тогда ты и впрямь недолго останешься царем. Трандуил понимал, что множество жестоких слов, сказанных в ссоре, не имеют веса в действительности — но, может быть, он их и добивался? — Мой сын перешел все границы, — констатировал он с горечью в голосе. — И знаешь что? Он приблизил своё лицо к лицу сына, безумно расширив глаза, и на дне сапфирового моря засветилось его давнее сумасшествие. — Теперь, когда ты узнал мой отвратительный секрет, самое время спрятать тебя подальше от чужих глаз и ушей! Эй, стража! — громко выкрикнул он. В опочивальню принца ворвались два огромных охранника, кажется, даже не эльфы, а какие-то полуорки. Они связали ему руки за спиной и без лишних слов потащили его куда-то вниз, во тьму, под корни деревьев, что служили остовом дворца. В спину и бока ему доставались грубые тычки. "Наёмники, — печально подумал Леголас. — Значит, отец задумал всё заранее, заменив на них простых стражников. Те воины, с которыми я бился бок о бок, ни за что не подчинились бы приказу заточить меня сюда". Пройдя бессчетное число ступеней вниз, они швырнули его на пол (к счастью, тот был мягким, весь не то в сухих листьях, не то в сене) и с лязгом захлопнули решетку. Закрылись засовы и навесной замок. Ключ был спрятан куда-то под мантию Трандуилом. — Оставьте нас одних. Можете быть свободны, — приказал он им. — Вы помогли подавить мне мятеж в самом зародыше. — Да кому ты лжешь? — воскликнул принц, когда их глухой топот стих далеко вверху. — Этим гоблинам? Может быть, но не мне! И не остальным эльфам, которые меня знали. — Но я не лгу, — продолжил улыбаться ему Трандуил. В темноте, едва разгоняемой дрожащим светом факела, его улыбка казалась как никогда опасной. — Да? И что ты скажешь тем, кто спросит, куда я исчез? — Я скажу, что ты сбежал невесть куда, вообразив себя спасителем всего Средиземья. — Но владычица Галадриэль! Ей ты не сможешь лгать: она видит всё! — Леголас старался прибегнуть к последнему авторитету. — Ей я скажу, что ты решил лишить меня короны, задумав военный переворот, и царствовать вдвоем вместе с твоей обожаемой простолюдинкой. В доказательство укажу на то, как часто ты терся возле моих боевых отрядов в поисках их поддержки, и избегал любого близкого общения со мной, потому что испытывал ко мне отвращение. Это, кстати, будет практически правдой, — засмеялся лесной царь. — Ты пожалеешь. — Нет, ты! — и он захохотал. Зашуршали полы мантии из парчи, удалился вдаль одинокий огонь в руках отца и Леголас остался один в абсолютной тьме. Всеохватным было лишь ощущение злости на отца — и всё. Он метался по клетке, как плененный лев, но выхода не было, решетка была слишком частой, не позволяя дотянуться до замка, и крепко вбитой в стены со всех сторон: даже не расшатывалась. Напрасно он её тряс и звал на помощь, теряя силы, которые вскоре его покинули. Принц наощупь нашел циновку в углу и улегся удобнее. Здесь у него было вволю времени на раздумья, но мысли, как назло, путались и ускользали, и вскоре он забылся тревожным, но долгим сном.