Save me

Ну, предположим, ты долго стремился к своей цели и наконец пробил головой стену. Ну и что ты будешь делать в соседней камере?

Темнота обволакивала эльфийского принца со всех сторон, холодная и неуютная. Как будто бы это был совсем не его дом; совсем не его отец сотворил с ним это. Он даже не знал раньше, что под дворцом есть такое глубокое подземелье. "Впрочем, как далеко зашло сумасшествие отца, я тоже не мог и представить, — мысленно усмехнулся он. — Странное положение..." Но он ещё надеялся найти выход отсюда. Выспавшись, он встал, тщательно отряхнулся от соринок и сухих листьев и снова исследовал место заточения самым внимательнейшим образом, снизу доверху, не упуская ни одного углубления в стенах и сводчатом низком потолке, укрепленных камнем. Пол был, разумеется, земляной. Своды над ним поросли тонкими нитями плесени и мха. Сюда дотягивались корешки деревьев, что служили опорой дворца наверху — но они были бессильны разрушить этот камень, слишком тонкие и слабые. В стены чуть выше его роста были вбиты штыри с кольцами, должно быть, чтобы приковывать к ним цепями особо буйных. Несколько креплений было внизу, возле циновки, на которой он спал. Камера и без того тесна, а если ещё и потерять почти всякую возможность двигаться и отползать от грязного матраса дальше, чем на метр? Неужели отец поступит так с ним? По спине принца прошел холодок. Каморка, где сидел Леголас, отделялась от остальной части комнаты вмурованной в стены решеткой. Он почти что смог дотянуться до засовов с другой стороны сквозь прутья, но что толку, если существовал замок — изделие сложной и непонятной ему системы, явно не дело рук эльфов и тем более людей. Леголасу не раз приходилось иметь дело с заключенными в темницах наверху, и он отлично помнил, как выглядят ключи к ним, но здесь всё было устроено совершенно иначе. Может быть, он смог бы вытянуть ключ у отца? Хотелось надеяться на это. Напротив него был выход — узкий коридор. Тьма была непроглядной, но он ощущал его по движению, еле ощутимому ветерку: с той стороны тянуло свежим воздухом, отличавшимся от удушливой и давящей атмосферы вокруг, и не будь его, принц, должно быть, уже задохнулся. Обстановка начинала угнетать его, и всё сильнее хотелось пить. Он облизывал сухие губы и прислушивался к малейшим шорохам. Увы, сюда не добирались даже мыши и крысы, и тишину нарушало только его дыхание. Через несколько часов, когда Леголас был готов лизать холодные стены, чтобы утолить жажду, послышались шаги, неловкие и слишком лёгкие для отца. Тюремщик, вошедший к нему, был каким-то гоблином, или, может быть, наполовину человеком, но точно не эльфом: даже не видя его, принц ощущал это по неприятному запаху его кожи, хриплому дыханию и общей манере двигаться. — Эй, Ваше Высочество! — послышался глухой грубый голос. — Я тут принёс вам кой-чего. Хозяин сказал, что вы швырнёте мне всё это в рожу обратно, но я всё-таки попытаю счастья. С этими словами тот нагнулся и с трудом пропихнул сквозь щель между прутьями узкую бутыль с водой и ещё что-то, завернутое в крупные листья, после чего тут же развернулся и вышел прочь. Но Леголас вовсе не собирался разбрасываться драгоценной жидкостью. Он протянул к ней руки с вожделением, как его отец — к вину, забыв о своей гордости. Что толку, если он умрёт от жажды, даже не пытаясь сопротивляться Трандуилу, верно? Откупорив бутылку и отхлебнув приличный глоток, он с удивлением понял, что там вовсе не вода, а какой-то отвар. В голове мелькнула мысль о том, что зелье могло быть подсунуто специально, но было поздно. Он отпил ещё немного. Вкус был неясен и сложно было определить состав, но, по крайней мере, ничего откровенно ядовитого в нем не ощущалось, и мысли о зелье были отброшены в сторону. Леголас протянул руки к хлебу, не слишком аккуратно обернутому листьями клёна. Примечательно тут было то, что отец, видимо, не доверял никому и сам готовил для него эту передачу. На листьях, должно быть, ещё оставался запах его рук. Но это было уже не важно. На эльфа вдруг навалилась слабость, с которой невозможно было бороться; он прилёг обратно, проклиная свою неосторожность. Слабость эта была настолько тяжелой и муторной, что и уши, и глаза, и все остальные органы будто потеряли чувствительность; потерялся даже счет времени. И он до последнего не слышал шума шагов. Из оцепенения его вывел показавшийся ярко-оранжевым (на самом деле довольно тусклый) свет факела. Леголас попытался вскочить, но его шатало так сильно, что пришлось навалиться на стену. Перед ногами расстилалась чёрная тень, увенчанная остроконечной короной. Отец. — Чем ты меня опоил? Твоя отрава не действует — я всё ещё жив, как видишь! — Тише, тише, спокойно, — усмехнулся Трандуил, увещевая его, как ребенка. — Это всего лишь легкое успокоительное. И мой способ придать тебе положение, в котором ты будешь сговорчивее, — продолжил он, отпирая дверь и проходя вовнутрь. — Как будто бы у меня есть выбор! — Ну, ты мог бы сопротивляться, и, зная твоё упорство... Он, конечно, кривил душой, поскольку был крупнее сына и во много раз опытнее. Скорее просто опасался, что растерял хватку за годы праздности и безделья, держась в стороне от войн, которых ему сполна хватило в прежние эпохи. Леголас, конечно, бросился на него, но, слишком ослабший от зелья, был мигом отброшен обратно на пол. Попытку встать Трандуил пресёк, придавив его к полу тяжестью своего тела. Устроившись на нём верхом, он заковал его запястья в тяжелые стальные наручники. Леголас попытался воззвать к его разуму, но тщетно: — Отец, зачем ты поступаешь так со мной, скажи? Я вовсе не собирался свергнуть тебя — да ты и сам это знаешь... Я думаю, знаешь. Если для тебя так невыносимо видеть меня, скажи — и я исчезну, скроюсь, уйду искать судьбы в Средиземье или за море. — Так я и скажу хватившимся тебя воинам, твоим друзьям, — утвердительно кивнул Трандуил. — Пока что они не слишком-то торопятся узнать, куда ты исчез. Возможно, боятся приблизиться: видят, что я разозлён. Или знают, что мы не были слишком близки... Но теперь-то всё будет иначе, правда, прелесть моя, Листик? Он нагнулся к нему, улыбнувшись безумной улыбкой и глядя глаза в глаза, и оранжевые отсветы пламени в его глазах пугали Леголаса, будто бы дух Саурона завладел его отцом, сведя с ума. Может быть, так и есть? Тогда его не спасти. Можно лишь вырваться и сбежать отсюда, из этой тюрьмы, из прогнившего насквозь леса... О, неужели он сказал это вслух? Потому что Трандуил взвизгнул в ответ: — Нет, нельзя! И, сказав это, рывком поднял Леголаса с пола. Крепко держа сына, завел ему руки за голову и прицепил их к недавним штырям в стене, сделав цепи короче, чтобы максимально ограничить возможность движения. Затем отошел и удовлетворённо оглядел сына. Тот стоял на ногах не слишком крепко, но прямо, смотря на него со злостью и непониманием. И даже спутанными волосами и помутневшими от зелья серо-голубыми глазами он до боли сильно напоминал ему жену, эту давнюю потерю, до сих пор открытую рану, пульсировавшую болью. И он не мог ему этого простить. — Как ты всё-таки похож на неё... — он отстранился, оглядывая его, но тут же подошел обратно. Сын чуть ниже его и стройный — совсем как она. И светлые волосы, и взгляд голубых глаз... Как жаль, что он не хочет понять, насколько дорог ему! Как память. Как сокровище, лучшее из того, что он имеет. И как жаль, что у него сын, а не дочь! Хотя сейчас, после того, как он запер его в своём тайном подземелии навечно, — какая разница? Он нехорошо улыбнулся при этой мысли и приблизился к сыну, проведя ладонью по его щеке. Леголас не отстранился, как можно было ожидать: должно быть, не знал, как истолковать жест отца, — и тот настойчиво продолжил ласку. Трандуил начал неторопливо проникать под его одежду, касаясь кожи и отмечая, как бьётся сердце принца, и почти коснулся его рта своим, но сын с отвращением отдернулся. Почти сразу за этим жестом неповиновения последовала пощёчина: Леголас пошатнулся, но устоял, смотря на старшего с холодностью и печалью. Он до сих пор до конца не мог поверить в то, что происходит с ним и отчаянно пытался воззвать к разуму — к сожалению, напрасно. — Ты не ведаешь, что творишь, и если продолжишь, то падешь так низко, как только возможно для перворожденного. — Да, — Трандуил растянул губы в улыбке, смотря ему прямо в глаза. — Но я буду падать вместе с тобой. Приблизившись вновь, он хотел повторить прерванный поцелуй — но ответом ему было ещё более отчаянное сопротивление. Леголас крепко стиснул зубы, выгибаясь всем телом, чтобы не допустить до себя отца. Закованные руки мешали, но он все-таки сумел ударить его коленом в низ живота. Трандуил согнулся, хватая ртом воздух. Увы, надеясь образумить отца, принц лишь окончательно подписал себе приговор. Лесной царь выпрямился и был готов броситься на него, оскалившись зверем, но за несколько мгновений до ответного удара вдруг передумал, словно потеряв всякий интерес. — Что ж, не хочешь по-хорошему — будет по-плохому, — проговорил он, успокоившись, но равнодушие его было мнимым. — Куда уж хуже? — воскликнул в ответ Леголас. — Я брошен в заточение собственным отцом, одержимым больной страстью! — О, мой дорогой, — прошипел Трандуил, — в твоих словах слышен эльф юный и не видевший, как терзали его сородичей демоны прошлых эпох. Да что ты знаешь о том, что такое боль? Но, пожалуй, я приоткрою перед тобой завесу этой тайны. — И будешь после этого надеяться на какую-то близость? Да ты окончательно сошёл с ума! — Поверь, Листик: вскоре ты будешь умолять меня о ней... — Никогда! — В обмен на то, чтобы пытки прекратились! — закончил он, расхохотавшись, после чего развернулся и ушёл, оставив несговорчивого сына наедине со своими цепями. Прошуршали полы его мантии, скользнув на прощание по его ногам, и твёрдые глухие шаги стихли, удаляясь. Эльфийский принц остался в своей тюрьме, ничего не добившись. Конечно, ему удалось пресечь домогательства, но надолго ли? И кто знает, что распаленное желанием сознание отца выдумает в ответ? Последние обещания были жестокими, но, может быть, наверху у себя он остынет и успокоится. "Хочется верить в это, — подумал Леголас, пытаясь устроиться на полу у стены настолько удобно, насколько позволяли оковы. — Но если он действительно решил испробовать на мне пытки из арсенала Моргота, то... О, нет". Случившееся с ним было тем обиднее, что он искренне любил отца — сыновней любовью, конечно, — и стремился достичь его мудрости и величия, и восхищался им, несмотря на все его недостатки. Трандуил казался ему отстранённым и слишком холодным, но сейчас стало ясно, что за маской ледяной статуи скрывались страсти, о которых было лучше не знать, а он распахнул этот ящик Пандоры — так опрометчиво! Наконец он нашёл единственную удобную позу, при которой можно было спать на полу с такой длиной цепей, и улегся. Минутная стычка с Трандуилом вымотала его сильнее, чем целый день несения службы в лесу в отряде с другими лучниками. Может, всему виной угнетающая обстановка и выпитое зелье? Наверное. Глаза все сильнее закрывались, и сон затянул его в свои сети. Ему снился лес и неизвестный враг в тёмном плаще, которого он то преследовал, то, наоборот, убегал, обнаружив, что при нём нет оружия. Они сцепились в конечной схватке — и когда Леголас уже был готов опрокинуть его на землю, тот вдруг вырвался из его рук и ускользнул в сторону. Но когда принц бросился следом, то увидел лишь себя самого в чёрных глубоких водах лесного озера. Он проснулся нескоро и с удивлением понял, что совершенно потерял ход времени. Что там сейчас, наверху, день или ночь? И чего ему нужно ждать? Время тянулось мучительно долго. Иногда появлялся знакомый гоблин, притаскивая еду и питье — теперь обычную воду, — и делал это молча. Разговорить его не удавалось: он мотал головой и ссылался на гнев хозяина. Ключа от камеры при нем, разумеется, не было. Приходил он около трёх раз в сутки, и это было единственным, что не давало времени слиться в единый и неделимый поток без начала и края. Дня через три, по его подсчётам, Леголас успокоился, думая, что отец остыл и вскоре выпустит его. Но через неделю он понял, что Трандуил что-то снова задумал. Сидеть в одиночестве, не имея возможности даже достичь другого угла камеры из-за коротких цепей — незавидное существование. Руки и ноги затекали, он то и дело разминал их, ощущая болезненные спазмы от недостатка движения; и казалось, будто это и есть пытка, обещанная лесным владыкой.

***

Хотелось отгрызть себе руки у запястий, хотелось пробить головой каменную стену за собой, — но и то, и другое ни к чему бы ни привело. Леголас под конец был уже готов подумать, что отец просто-напросто позабыл о нем, уехав развеяться в сопредельные земли, но именно тут он и явился вновь. В этот раз пленник угадал его приближение издалека: потянуло свежим ветром, послышался далекий стук шагов, и коридор далеко в глубине окрасился в цвет огня в факеле. Едва увидев его, Леголас вскочил на ноги, хотя вовсе не хотел этого, и встретил его стоя; тот неторопливо приблизился. Внимательно окинул его взглядом. — Что, даже не поприветствуешь своего короля поклоном? Голос был приветлив, но Леголас уловил в нем тень насмешки. — Сумасшедший король недостоин никаких почестей с моей стороны. — Ты слишком быстро забыл, что этот сумасшедший вырастил тебя, и лишь Эру ведает, скольких тревог и волнений мне это стоило! — И сколько раз приходилось сдерживать свою похоть при виде меня... Да? Глаза Трандуила сверкнули злым огнем. С лязгом распахнулась решетка. Факел был воткнут в кольцо, торчащее из стены. Неспешно вытащена из-под полы плеть. Трандуил рывком притянул сына к себе, стаскивая с него одежду, а затем грубо развернул, ударом под колени заставив опуститься на пол. — Думаю, зря я сдерживался; сейчас ты был бы куда почтительнее и понятливее, — сквозь зубы бросил он. — Теперь придется мне снова заниматься твоим воспитанием. Хлыст опустился на его спину с нешуточной силой в первый раз. Сразу за ним последовал второй. Третьего принц сумел избежать, откатившись в сторону; он даже смог изловчиться и встать на ноги. Трандуилу пришлось бросить плеть в сторону и прервать экзекуцию; сын кинулся на него, но он швырнул его обратно на пол и навалился сверху, не давая шевелиться, руками потянулся к цепям за его спиной. Отрегулировав длину так, чтобы оставить Леголасу минимум возможности двигаться, он поднялся обратно и продолжил стегать его хлыстом, разбивая в кровь спину и бока. Сила была на его стороне, и сын вскоре перестал сопротивляться и изворачиваться в попытках достать его. Но он молчал: до лесного царя не до неслось ни единой мольбы о пощаде, только сдавленное мычание. Под конец Леголас до крови прикусил губы, чтобы молчать; он еле сдерживал стоны и боялся сорваться на крик, как удары вдруг прекратились, и ему позволено было наконец бессильно распластаться по полу. Отец за спиной тяжело дышал — как видно, тоже утомился. Засунув плеть за пояс, он переступил через лежащее на полу тело, не забыв при этом приподнять полы мантии, чтобы не запятнать её кровью, и вышел вон. Некоторое время эльфийский принц лежал в полузабытье, поскольку всё вокруг слилось в водоворот беспрестанно настигающих его ударов, которые, кажется, прорезали плоть до костей. И даже через долгие часы после того, как они прекратились, ему казалось, что отец все еще бьет его — пульсировали болью места ударов, напоминая о себе вновь и вновь. Постепенно пришло осознание того, что он всё ещё лежит на полу совершенно голым — и нестерпимо замерз, а руки затекли. Но любая попытка приподняться и изменить позу грозила нестерпимой болью, поскольку кровь на рассеченной во множестве мест коже запеклась, образовав корку, которая при каждом движении рвалась, заставляя кровь сочиться опять. Оставалось лежать, уповая на милость отца, который пришлёт к нему лекарей. Но Трандуил не был милостив. Впрочем, дать принцу умереть так быстро тоже не входило в его планы: он надеялся лишь хорошенько проучить его и указать, кто повелитель Лихолесья, а кому не стоит претендовать на лесной трон ни в коем случае в ближайшие тысячу лет. И разумеется, ему вовсе не хотелось, чтобы глаза хоть одного живого существа видели, что он творит с сыном в попытках сломить его и подчинить себе. Через несколько часов, ужасающе долгих для того, кто томился внизу, и легко пролетевших для царствовавшего наверху, Трандуил спустился вниз. Сын, услышав его, даже не поднял голову, только повел глазами. На мгновение он поймал его тоскливый взгляд — как он резанул его сердце! — но сворачивать с избранного пути было слишком поздно. Трандуил привык доводить начатое до конца. Он опустился на пол рядом с избитым и достал небольшую склянку с жирной желтоватой субстанцией внутри. Пальцами поддел некоторое количество изнутри и принялся смазывать раны. Прошелся по груди, спустился ниже, на живот, — и Леголас бессилен был ему сопротивляться. — О, как ты прекрасно сложен, тонкий и изящный, как серна в предрассветном лесу, — промурлыкал ему отец. — Как жаль портить твою нежную розовую спинку... Но что поделать, раз она не хочет склониться передо мной? Ладонь скользила по груди принца, такая мягкая и прохладная, что ему было почти приятно. Прикосновения отца успокаивали, чего нельзя было сказать о наносимой на его тело густой жидкости, которая пахла пережженным на кухне жиром. — Что ты делаешь? — простонал Леголас. — Твоя мазь пахнет тошнотворно, и не лечит, а только жжёт ещё сильней. — Драгоценный, — холодно усмехнулся он, — она наносится на раны не в твоих интересах, а для удовольствия совсем других существ. Серые, с длинными хвостами, они посетят тебя очень скоро! И он ушёл, снова оставив его одного на полу. Леголас плохо слышал из-за глухо шумящей в висках боли, но уловил ужасающий смысл этих слов, и несмотря на весь лихорадочный жар, вздрогнул: холод и страх пробрали его до костей. Лёжа один, он ждал незваных гостей, и испарина стекала по его лбу. И само ожидание было страшнее пытки. Шорох и тихий писк ознаменовали явление их через пару часов. К счастью эльфа, их было немного. И это были некрупные мыши, а не крысы. Первая из них, тоненькая, бурого цвета, с черной полоской вдоль хребта, с любопытством вытягивала голову. Он махнул на неё рукой, отгоняя. — Ты кому машешь, дядя? — возмутилась мышь и продолжила наступать. Ну, шучу, шучу. Конечно, она ничего не сказала, хотя наступать всё-таки продолжила — а следом за ней и тонкая вереница её соплеменниц. Они скакали вокруг него, ненадолго разбегаясь, когда он дергал руками и ногами, пытаясь спугнуть их, но сразу возвращались. Их языки облизывали и покусывали его плоть, мазь начинала жечь плоть эльфа ещё сильнее, и он был близок к помешательству, представляя, как они будут глодать его до костей. Сверху прямо на его лицо спикировало что-то темное, холодное, но живое: маленькие зубки впились в сворачивающуюся кровь на глубоком порезе. Летучие мыши? Да, это были они, гнездившиеся в подземелье и подчиняющиеся чужой злой воле. Принц закричал от этого кошмара и боли: — Нет! — Попроси меня — и я отгоню их, — раздался сверху голос Трандуила. — Отец? Да, он был тут всё это время, наблюдая за ходом наказания. — Я предпочитаю сдохнуть! — Ты неразумен, как годовалый младенец, и не в состоянии думать о своей пользе; готов умереть в пику мне? Но этого не допущу: ты продолжишь страдать, пока не сойдешь с ума. Со мной так уже было однажды. — И где же? В застенках у Саурона, где ты почерпнул знания об этих пытках? — Нет, моя прелесть, листик. Когда я потерял твою мать, — горько улыбнулся он. — Тогда ты стал смыслом моей жизни; самым драгоценным бриллиантом в моей короне... И Трандуил встал на колени возле него, опустившись, и коснулся своими губами его рта, покрытого потемневшей кровью, собравшейся в уголках. И смаковал её вкус. Леголас больше не сопротивлялся, и не пытался откусить ему язык, как готов был сделать ещё полчаса назад. Он ощутил его страдания и сопереживал им, а сильнее всего — его одержимости. Какими бы отвратительными не были его притязания, сопротивляться им значило раздувать пламя безумия ещё сильнее. Леголас не мог допустить его краха и понял, что лучше было на них согласиться ради всеобщей пользы. "Может быть, он поймет, как ненормально то, чего он желает?" — размышлял принц. В этот момент он почувствовал, как заскрежетали снимаемые с рук цепи. Сильные руки подхватили его и отнесли в угол, обратно на кучу сена и плоскую циновку; но после долгого лежания на земляном полу она казалась нежнее и мягче пуха. Трандуил сам принес таз с водой и обмыл его раны, обработав их. Затем укрыл его покрывалом и прижался губами к щеке на прощание: — Спи спокойно. "И никогда, никогда мне не сопротивляйся", — договорил себе мысленно за него Леголас.

***

Через несколько дней раны начали затягиваться и уже не причиняли боли при первом движении, но тем было хуже для него, поскольку Трандуил заходил к нему каждый день, проверяя и осматривая. Он гладил его с упоением, любуясь выступающими мышцами как гранями рубина или изумруда. Рукой оглаживал грудь, спускаясь на живот; ладонь двигалась дальше, исследуя его промежность. Леголасу ласки отца были неприятны, и он с трудом терпел их. — Кажется, перевернуться на живот тебе уже не будет больно? — Отец, нет, прошу тебя, нет... Не надо! — всхлипнул он, уткнувшись в свою подстилку. — Тс-с, тише, тише. Я подготовлю тебя. И Леголас ощутил, как отец, мягко перевернув его, раздвигает его бедра и обмывает водой их и ложбинку между ягодицами, проникая пальцами всё дальше и пытаясь расширить узкое отверстие. — Как ты сжимаешься от страха! Расслабься, и будет не больно — почти приятно. Но вопреки обещаниям принца ждала только боль и ещё раз боль. Отец долго ласкал его одной рукой, затем прижался, навалившись сверху, и заставил развести ноги пошире. Леголас чувствовал, как он вводит в него свой член, будто разрывая его внутри. Можно было слышать его томные вздохи и возгласы вожделения у себя за спиной. Он приподнимал его к себе навстречу, медленно проталкивая свой член всё глубже. Принц пытался вырваться и отползти вперед, но каждый раз бывал водворен на место: Трандуил подтаскивал его назад за волосы и крепко сжимал руками, не давая ускользать. Ощущение разорванности было невыносимым, но через несколько движений, длинных и неспешных, он кончил, наваливаясь на него и хрипло дыша. И Леголас почувствовал, как разливается внутри него горячее семя отца.