Девочка-дождь.

Тоска. Именно это неприятно-тягучее чувство серой тенью подкралось и незаметно захватила в свой унылый плен и без того расстроенного Адриана. Август, словно песок, утекал сквозь пальцы. Лето передавало эстафету пор года осени, приближалась школьная пора, и от осознания сего парню становилось совсем паршиво. Его скучные будни, сверху донизу заполненные разнообразными фотосессиями, примерками, подиумами и фотографами, разбавляли лишь вечерние патрули с Ледибаг, но и она не могла полностью устранить его тоску. Тихий сплин настигал его каждый год в эту пору, и как бы Адриан не старался убежать, депрессия ядовитым туманом просачивалась в любое его убежище, вновь и вновь заполняя собой каждый уголок его души. Рутина медленно и верно поглощала его, и Агрест был не в силах сопротивляться неизбежному. Единственное, что могло развеять ненадолго его тоску, было перевоплощение. Адриан это отлично знал, однако не спешил призывать Плагга. Он лежал на кровати, созерцая белоснежный потолок, и мысли роились в его голове, но он игнорировал их, как назойливых мух. Внезапно парень резко вскочил с кровати, злясь на депрессию и самого себя. — Плагг, когти! Ослепительная зеленая вспышка — и Адриана больше не существует. Есть только Кот Нуар на балконе в его комнате. *** Крыши и ветер — вот чудесное лекарство от мыслей. От рутины. От тоски. (Но как же жаль, что это лекарство не лечит неразделенную любовь.) Тень его силуэта появлялась сегодня по всему Парижу. Казалось, на город тоже напала осенняя хандра: угрюмая Эйфелева башня, словно Атлант поддерживающая шпилем низкие дождевые тучи, потускневшие без солнечного света улочки, мрачные горгульи Собора Парижской Богоматери, выглядящие еще более уродливо, чем обычно, нескончаемые сероватые потоки людей и машин — все это меняло город до неузнаваемости. Все это было воплощением тоски. И это совсем не нравилось парню в костюме черного кота. *** Нуар был около коллежа Франсуа Дюпона, когда начался дождь. Внезапно с отяжелевших небес хлынула вода, словно кто-то сверху включил душ, разогнав всю серую толпу по домам и магазинам. Адриан заметался по крышам в поисках укрытия, однако не нашел ничего лучше, чем спрятаться под навес пекарни семьи Дюпэн-Чэн. У него мелькнула мысль зайти наведать Маринетт, но он сразу же отверг ее. Даже такая мягкая и добродушная девочка, как его одноклассница, вряд ли пожелает завести мокрого и грязного Кота Нуара у себя в комнате. Чей-то звонкий смех разорвал нить его мыслей, заставив вздрогнуть и обратиться в слух. Нуар рискнул выйти из-под спасительного козырька и увидел её. У входа в парк под ледяным проливным дождем в легком цветочном платьице кружилась и танцевала босиком по лужам его одноклассница. Девушка радостно смеялась, во весь рот улыбаясь рыдающим небесам, и ловила ладонями падающие небесные слезы. Нуар как кот воду терпеть не мог, и потому не мог понять удовольствия, что получает от своего танца под ливнем Маринетт. Но не мог оторвать взгляда от хрупкой фигурки одноклассницы, которая была единственным ярким пятном среди посеревшего от туч пейзажа. Он завороженно смотрел, как она, смеясь, подставляет хорошенькое личико дождю, слизывает с розовых губ капли и жмурится от удовольствия. Её иссиня-черные волосы намокли, и челка липла к лицу, но она не обращала на это никакого внимания. «Ей, наверное, холодно.» — мелькнуло у него в голове, и Нуар поспешил к мокнущей под дождем Маринетт. Но Маринетт сама побежала к нему, заметив его издалека, и мокрая до нитки, с громким возгласом «Кот!» бросилась к нему на шею, сжав в обьятиях так, что у Нуара ребра затрещали, и вытянула его из-под навеса. Капли барабанили по голове и ненастоящим ушам, холодные небесные слезы текли за шиворот, заставляя поёжиться, а всегда безупречное «воронье гнездо» на его голове, превратилось в отнюдь не привлекательное воронье гнездо, что не доставляло парню ни малейшего удовольствия. Но Маринетт с её горящими глазами и такой теплой, пронизывающей улыбкой, одно её присутствие, её ладонь, крепко сжимающая его, очаровывали и обезоруживали, заставляя игнорировать дискомфорт и въевшуюся, словно грязь, тоску. Они бегали по лужам, разбрызгивая воду друг на друга, кружились, держась за руки, падая и смеясь, как сумасшедшие. Всю хандру Нуара будто смыло дождем. Он как будто вновь родился. Мир, хоть и посеревший от ливня и туч, вдруг заискрился красками, а неподъемный панцирь депрессии слетел, словно шелуха. Почему? Просто потому что он смотрел на девочку с грустинкой на дне больших васильковых глаз и душой широкой, словно бескрайний океан. И эта девочка дарила ему лучистую, искреннюю улыбку, прогревавшую его до самой глубины души. Нуару показалось даже, что время вокруг них сгустилось, образовывая кокон, и застыло, что капли перестали так быстро стучать по голове и плечам, что ветер больше не продувает насквозь, до костей, а лишь мягко гладит по волосам заботливой рукой. Сердце тоже предательски замерло на мгновение, словно пронзенное золотой стрелой, а через секунду кровь застучала в висках подобно грому; нежные прикосновения её рук пускали разряды молний в тысячу вольт по его телу, а её глаза больше не казались васильковыми. Они были цвета небес после грозы и цвета сизо-серых дождевых туч одновременно. Они были такой удивительной красоты, что Адриан удивился самому себе: как он мог не замечать их так долго? Как он мог быть всегда рядом с ней и не влюбиться в эти глаза так долго? Потому что сейчас, неожиданно для него самого, под пристальным взглядом этих глаз он чудовищно краснел (благо, под маской Нуара это не так заметно), его легкие отказывались дышать, а сердце словно бежало марафон — так быстро оно билось в груди. А она лишь легкомысленно улыбалась, что-то весело напевала и кружилась, держась с ним за руки. А потом, все ещё смеясь, потянула его в сторону своего дома, приглашая отогреться и высохнуть. А он покорно шел за ней с легкой улыбкой на губах, которой она его заразила.