Моя жизнь в твоих руках

Украина, 2012 год — Катерина, Катенька, Катюша… — ласково дразнил Тошка Катю. Сестра мило краснела, она всегда заливалась румянцем, когда Антон обращал на нее внимание. Я уже лет сто знаю, что Катя сохнет по Антону, но даже пальцем о палец не ударю, чтобы их свести. Да, она моя сестрица, и ради блага родственника можно пожертвовать всем, даже лучшим другом, но только не Тошкой. О, нет! Им бы я никогда не смог пожертвовать, как и он мной, что доказано и проверено тысячу раз.  — Пошли, а то она еще порежется ненароком, — подмигнул я Антону. Сестра стрельнула в меня убийственным взглядом. В комнате уже накрыли стол. Нежно-персиковую поверхность парадной скатерти покрывают всякие там оливьешки и колбасные нарезки, Тошка уже плотоядно покосился на душисто пахнущие грибочки в глубокой пиале. Но Лара, как всегда, опаздывает, а без нее мы общим советом решили не садиться за стол. Ни Катя, ни Антон не осудили ее ни единым словом, но мне самому было неприятно. Почему именно сегодня нужно было ехать на эту съемку? Она красива, как картинка, и ее внешность не последнюю роль сыграла в том, что мы вместе. Но иногда мне казалось, что это у нас обоюдное. Понты, которым нет меры. Она красотка-модель, я тоже не обиженный природой спортсмен-альпинист, как и Антон, до травмы. У нас с Катей вся семья спортивная, кроме сестры, она гуманитарий. Нежная, как цветок. Папа заядлый лыжник, еще в девяностых выиграл не одно соревнование, мама около двадцати лет занималась легкой атлетикой. Даже я сейчас не изогнусь так, как она в свои сорок восемь умеет. И фигура, как у девочки. Катя легкостью уж точно не отличалась, кровь с молоком, вся в отца. Я, наверное, в мать больше пошел в отличие от сестры, хотя более мужественным меня это не делало, к сожалению. За то и полюбил скалолазание в подростковые годы, когда дрыщем ходил, нагрузки сделали меня крепче, мускулистее и ловчее. У Антона таких проблем никогда не было — детина-детиной. Высокий, плечистый, он в шестнадцать меня почти на голову выше был. Моя мама ужасно боялась, что когда-нибудь мы отправимся покорять не специальный стенд в спортзале, а настоящие горы и случится несчастье. Но мамы — они все такие, а адреналин в крови и жажда высоты и риска всегда брали в нас верх. До последнего времени, я считал, что наше хобби не более опасное, чем собирание марок… Но об этом я вспоминать не хотел, только не за праздничным столом. Тоша украдкой посматривает на часы, но я-то замечаю, и злость только возрастает. Мы собирались на шесть, а сейчас уже почти восемь. Совсем Лара совесть растеряла. Знал бы, пригласил целый батальон пацанов, сейчас бы уже полумертвые от водки песни пели. Четвертак как-никак, дата!  — Звоню еще раз, и начинаем, — твердо сказал я. Антон криво улыбнулся, словно не понимал моей метушни. Всегда он старался быть понимающим, я так не умею. Я, чтобы поговорить с этой дурой, даже на балкон вышел, хотел отчихвостить ее по полной. Но номер оказался недоступным. Сучка! Руки задрожали от злости, никогда такой безалаберности не понимал. Ларка не разбила моё сердце, но уязвила самолюбие. Ждешь ее, как идиот, в свой собственный день рождения, ни одна девка меня так не макала безнаказанно, и эта не будет. Хотела порвать — скажи, что за цирк? С балкона я вернулся, наверное, красный, как рак. Катя расставляла последние блюда. Ну, чудо, не сестра, всё приготовила, принесла и ни слова упрёка, не то, что эта курица Лара. Пусть катится теперь. Что, я другую себе не найду? Да в момент, хоть по две штуки за раз. Включил музыку и пригласил их за стол, как радушный хозяин. Я ведь им и был, квартира моя и повод. Близкие люди рядом, и это самое важное. Телефон уже лежал в кармане на беззвучном, не хотелось прерываться, только лишнее раздражение. Не хочу больше никого, вот они самые родные и близкие. Родители с утра отзвонились и Катю мне в аренду выдали, сестрица всучила мне серебряную ладанку на толстой цепи от себя и деньги, как подарок родителей. Нагретый на груди метал, словно защищал какой-то невидимой броней. От грустных мыслей впору было и прослезиться. Антон налил нам и поднял стопку.  — Скажу первым, — начал он, и Катя посмотрела в его сторону, приосанившись. Раньше я этого не замечал, но вместе с неразделённой любовью в ее взгляде была грусть. В такой момент меня это резануло по живому. — Двадцать пять — это уже не шутки, Артур, — шутливо пробасил.  — По опыту говоришь? Тебе же двадцать шестой уже на носу…  — Не перебивай, — одернула Катя.  — Да, — поддержал Антон. — Чего перебиваешь? Двадцать пять — это новый виток…  — Почти старость, — подхватил я.  — Мы тебе сейчас рот заклеим, именинничек, — пообещала Катя.  — Короче, день рождения — это самый лучший день в году. Пусть у тебя будет просто замечательно, Артур.  — Как сухо, — возмутилась Катя, и Антон смутился. Мда, лучше просто не бывает. Даже знакомых блядей не позовешь, перед сестрой неудобно. Будем с Антоном спиваться, как два старых, дряблых импотента. Антон хоть и не любитель бурных оргий, но за компанию никогда не отказывался позажигать. Он быстро выпил до дна, я тоже, как именинник опрокинул стопку подчистую. Дальше как-то уже больше елось и пилось, чем говорилось. Вкусно готовит Катенька, я уже и забыл, когда последний раз такую вкуснотищу ел. Сразу вспомнились мамины изыски — хорошая, добротная, а главное с любовью приготовленная пища. Ларка так не сумела бы, у нее же «фигура», а то, что я по большей части, как неандерталец, хочу жрать — это побоку. По hit-fm заиграла любовная баллада, и я подначил Антона потанцевать с Катей. Помню, что зарекался не брать лук Амура в руки, но алкоголь делал меня мягким, как пластилин, и добрым. Хоть и не отдам друга, но одолжить-то могу?  — Нас всего трое, никто не узнает, — смешливо начал я, но Антон не поддержал. Я бы не злился из-за того, что ему не нравится моя сестра, но мог бы этого и не показывать? — Да ладно, ребята, порадуйте именинника!  — Я не танцую, да и места нет, — мирно возразила она.  — Место я вам расчищу. Тем более, не вальс же танцуете. Прижались, и готово! Сестрица отказалась, я даже не ожидал от нее такой решительности. Нет, и всё. Ни поколебать, ни сдвинуть. И это при всех ее безнадежных вздохах!  — Не понимаю я тебя, Катюша, как можно отказать нашему Ромео? Антон отвел взгляд и покачал головой, словно признав, что я говорю ерунду.  — Какой из меня Ромео? — указал он на свою ногу.  — Ты многого не понимаешь, Артур, — мудро не по годам выдала моя сопливая сестрёнка, которая, между прочим, младше меня на шесть лет. Она взглянула на Антона, как будто извинялась. Смешно? Что они могут скрывать? Антон, чтобы сгладить нашу с ней пикировку, решил вручить подарок. После того, как он вывихнул бедро, я поклялся, что не поеду покорять Говерлу без него. И дело тут даже не в привязанности, я был обязан ему жизнью и не имел права рисковать ею без его надзора. Он всё еще хромал, но не выказывал слабости и не говорил о том, что нашу мечту стоит похоронить. Я верил в него, как тогда, повиснув всего на одном исправном карабине, над холодной устеленной снегом поверхностью. Антон стерпел жуткую боль и рисковал своей жизнью, чтобы вытащить меня. То, что я был в этот момент в тепле и за праздничным столом, уже подарок для меня. Друг встал и из своих гламурных джинсов-скинни, достал конверт, и вручил мне. Я стрельнул взглядом на его одежонку и ухмыльнулся, наверное, я отвлекал себя, чтобы не броситься ему на шею, рыдая от радости. Антон засунул руки в карманы, и казалось, что штанишки расползутся на нём по швам. Он всегда одевался немного странно, но даже эту черту я в нём обожал. Катя ждала, пока я разверну конверт, она словно знала, что там. И они меня удивили. Билеты до Ивано-Франковска и проплаченная путёвка на двоих для восхождения на самую высокую точку Украины. Карпаты, Говерла. Он помнил всё, что мы обещали друг другу, и это согревало. Я уже не злился на Ларку, ведь рядом был человек, который никогда не забудет и поддержит. Я поднялся и растянул руки. Антон тоже встал и сжал меня в своих медвежьих объятьях.  — Ты справишься? — спросил я у него.  — Я не поеду.  — Это ты сейчас так говоришь, — ни капли не поверил я. Антон сел и скрестил ноги.  — Три недели, ты найдешь, кого позвать, — сказал он. И был прав, но я отчего-то не хотел кого-либо, именно в горах я мог быть спокойным, оперевшись только на Антошкино крепкое плечо. Говерла не была самой опасной или проблемной зоной альпинизма после того, что мы прошли и где были: восхождения в горах Саламанка, Болгария, Непал и, наконец, Эйгер в Швейцарских Альпах, где я чуть не погиб. Но мне хотелось идти туда только с ним.  — Никого не найдешь, бери меня, — улыбнулась Катя. Хорошо ей говорить так, словно всё было просто и кристально ясно. Настроение упало на ноль. Весь остаток вечера скомкался. Билеты смотрели на меня с края стола, я слушал Антона и Катьку, но в голове роились одни и те же мысли. Я вспоминал Эйгер, и как Антон меня спас. Имел ли я право просить его о чём-то? Достаточно ли я им дорожу? Говерла была далеко не тем, чего я хотел, без него. Катя, думаю, это понимала, но травма Антона и то, как он вел себя последний месяц, словно ограждали меня от него стеной. Им двоим было легко говорить ни о чём, а вот я не мог. Эйгер изменил нас обоих, и теперь я не мог читать мысли Антона, и это печалило. Когда Антон засобирался домой, приехала Ларка. Я выпхал ее чуть ли не пинками, а он смотрел на нас так, словно увидел что-то забавное, но ни словом не вмешался. Я понял, что после возвращения из Швейцарии многое между нами изменилось, наша дружба, наша ответственность друг перед другом, но я никогда не думал, что это может нас развести. *** «Я не поеду на Говерлу», — из раза в раз повторял мне Антон. Я же в свою очередь никому ехать со мной не предлагал. Пофиг, прогорит поездка, пусть так. Это он виноват, не захотел же отправится со мной. Понимал, что это инфантильно, но по-другому не мог. Он меня бесил безумно, еще и эта работа за бугром. Когда Антон объявил мне обо всем, я долго не мог отойти от шока. «А как же я?» — хотелось спросить, как маленькому. Мы всегда были вместе, и теперь я не вхожу в его планы, так? Я злился и не хотел его видеть, грубил, чего он уж точно не заслуживал. Он меня спас, я обязан ему, а не наоборот, но какой-то мелкий демон подзуживал меня, напоминая, что скоро всё, что мне останется, это редкие звонки по скайпу. Я больше не увижу его лукавое и часто растерянное лицо, запах одеколона вперемешку с отдушкой его любимого шампуня, маленькие заусенцы у ногтей и то, что он их постоянно обкусывает, не вынимая руки изо рта, как маленький ребёнок. Я лишусь своего лучшего друга, и мне было больно, как никогда, от этого факта. Мы же с ним уже чертову кучу времени дружим. И мне всегда казалось, что это незыблемо. А потом я узнал, что Антон уезжает в тот же день, когда я должен был сесть в поезд на Ивано-Франковск. Как умно и чертовски подло. Удивляюсь, как я не пошел и не набил ему морду, сопоставив два плюс два, он этого более чем заслуживал. Хорош же подарок, отправить меня невесть куда, и самому улететь, как свободная райская птичка в свою дурацкую Америку, променяв всё, что было нам важно, на новую жизнь? И это его, еще совсем недавно я считал своей опорой и оплотом. Идеалом. Я словил его за неделю до отъезда, просто приперся на квартиру, которую он снимал в Киеве. Скоро она будет такой же брошенной и ненужной, как и я. Антон оплачивал ее на паях с другом, и я нечасто бывал там, как-то так повелось, что собирались в основном у меня. Почему-то вспомнилось, что друг от него съехал месяца три назад, а я был рад, потому что он мне никогда не нравился. У дверей его квартиры мне вдруг стало некомфортно от того, что я так давно у него не бывал. Дверь открыл Антон, не в лучшем своём виде. Растянутые на коленках треники и всклокоченные волосы, делали его другим, не таким, как я привык. Антон был собранным донельзя, а именно я по жизни всклокочен и расхлябан. Еще один наш дружеский стереотип, который мне не хотелось бы менять.  — Артур? — сонно спросил он, хотя уже было за двенадцать. Я уверено ступил в квартиру, как хозяин, осматривая коробки и разбросанные шмотки. Одинарка у Антона была не лучшей планировки, маленькая, как спичечный коробок. Быстро обозрел разобранный диван на полкомнаты и степенно бормочущий телек, Тоха шустро пригрёб всё, что валялось на его лежбище, и бросил плед.  — Садись, я пойду, умоюсь. Трубы гудели так сильно, что мерный ток воды было слышно даже в комнате. Я, как идиот, не знал, что ему говорить. Как начать разговор о нашей дружбе, об отъезде? Билеты куплены, решение принято, что я мог поделать? Кем я ему был? Дружба — это не повод отказаться от планов на будущее. По телеку началась какая-то дурацкая передача о новом законе, который наши собезьянничали у России. Большой брат никуда не отпускает от себя свою бывшую кровинушку. Мне стало грустно от того, что в этой политизированной стране я останусь, когда Антон начнёт жизнь там, за океаном, без меня. Мы не раз бывали вместе за границей, в конце концов, это стало аспектом нашей жизни, но возвращение всегда казалось неизбежным. Теперь я не уверен, захочет ли он вернуться, и к кому? Мать Антона умерла, отец снова женился, девушки у него нет. Чем не причина остаться там? А я связан семьей, и не смог, даже если бы захотел, грустно это сознавать. Мама, папа, Катя — они нуждаются во мне. Антон причесался и надел майку с потрескавшейся аппликацией, я помню, он ходил в такой лет пять назад. Ему шли майки с открытыми руками, я же носил футболки, руки у меня хоть и мускулистые, но не массивные.  — Что делаешь? — спросил он, заправляя отросшие прядки за уши.  — Да вот, о гомиках слушаю. Антон глянул на телевизор и опустил взгляд на меня. С экрана распространялся какой-то жирный жлоб в дорогом костюме, я даже не понял синий он или оранжевый*. Красиво говорил, четко, только вот слова сплошь ядовитые и лживые.  — В Америке такой закон никогда бы не приняли. Он повторил мои собственные мысли, но сравнение с Америкой, разбудило массу злости по поводу скорого отъезда. Конечно же, Америка намного лучше, чем наша страна, где он вырос, где остаюсь я. Слышать это больно, сильнее, чем от потери очередной влюбленности, близкого существа или мимолётной дружбы. Антон никогда не был для меня чем-то обыденным.  — Для педиков может и лучше, ну, а ты бы хотел жить среди таких? — презрительно процедил я. — Законодатели ведь и детей хотят защитить от этих извращенцев. Они же сплошь уроды и растлители, мерзость. Я бы такому руки не подал. Антон взял пульт и выключил передачу. В комнате стало неестественно тихо. Только за окном были слышны гулкие голоса, поднимаясь по стенам эхом.  — Презираешь? — спросил он, и я не видел его лицо. Антон обошел меня и стал к окну.  — А ты разве нет?  — Нет. Он меня удивил, внутри родилось липкое ощущение того, что мои злобные слова звучат глупо, как у гомофоба или ненавистника. Но к чему мне злиться на геев, за что? Я хотел показать, как я крут, сколько во мне стального. Показал, и я видел, что Антону это не понравилось.  — Ладно, хватит об этом, — решил я закрыть тему. — Не важно. Антон обернулся и улыбнулся мне, но была в изгибе его губ горечь, усталость в глазах.  — Ты прав. Я заметил, что он не хромает.  — Как нога?  — Уже хорошо. Никаких напоминаний обо мне и его поступке на новом месте. Я хотел, чтобы он помнил меня, набрал в грудь воздуха и неосознанно на секунду закрыл глаза. Прошло два месяца, а я вижу всё ясно, как вчера. Эйгер. Существовал всего один миг, один момент, шум ветра в ушах, тяжелое морозное дыхание и скрип амуниции. Был всего один шанс выжить. Антон обмотал верёвку вокруг бедра и перевернулся вверх ногами, мой карабин угрожал просто напросто треснуть, и я полетел бы вниз. Антон протянул мне ладонь. Его перчатка покрылась инеем, а рука была твердой, как камень, нога неестественно выгнулась, пережатая веревкой, но он терпел. Антон ничего не говорил, только моё имя. «Артур, Артур, Артур…» И я взял ее. Наверх уже я затаскивал его, Тоха вывихнул ногу, когда свесился на веревке и спасал меня. После того, как я заволок его на откос, он только молча стонал, а из-под его закрытых век лились слезы. Я никогда не видел, как Антон плачет, и меня испугало, насколько ему было больно. И пошел на это мой друг из-за меня, только из-за меня…  — Уедешь без прощальной вечеринки? Он пожал плечами.  — Не с кем прощаться. Папе я уже сказал, тем более, это ненадолго. Всего-то на год.  — Знаешь, многие, кто едут заграницу, так думают. Год пролетит, а тебя всё так же тут ничего не держит. Я думаю, ты не вернешься.  — Ну и дурак, значит. Как это, не вернусь? Куда я денусь? Я встал и подошел к нему. Свет ложился мне на лицо, оставив его в полутени, но я всё равно видел, что он расстроен, как блестят его глаза. Синеву небритых щек, не думаю, что отъезд дался ему легко, но я не испытывал жалости, только не в этой ситуации.  — Год — это так долго, а я запланировал столько всего, и как без тебя? Антон усмехнулся.  — Я думаю, что ты найдешь, чем себя занять. Уверен, к моему возвращению ты уже женишься.  — А что мешает жениться тебе на какой-нибудь Сидни или Стефани?  — Поверь, ты сделаешь это первым. Я не выдержал и обнял его. Он положил руку мне на спину, но быстро отстранился и отошел. Мне это не слишком понравилось.  — Тоха, я буду очень по тебе скучать, просто безумно. Я устрою тебе сумасшедшие проводы! Жаль, мы не можем смотаться на Говерлу вместе!  — Не нужно проводов, правда. А поездка это только для тебя. Возьми с собой Катю, ей понравится. Пообещай, что поедешь.  — Обещаю. Антон кивнул и отошел к шкафу. Он достал стопку сложенных вещей и бросил в лежащую на полу сумку.  — Осталась всего неделя. Мне нужно перевезти все вещи к родителям, от квартиры придется отказаться, буду жить у них последние три дня. Я мог бы предложить, чтобы он побыл у меня, но интуитивно ощутил, что получу отказ. Антон стал еще дальше от меня, чем был до этой встречи. Он не захотел бы проводить со мной последние дни.  — Мне уйти? Он кивнул.  — А я могу помочь? — всё-таки попытался я.  — Я почти всё сделал, Артур. Не стоит. Мне было неприятно, что он выпроваживает меня, но я явился незваным гостем. Может быть, Тоха не хотел видеть меня? Может, у него были другие планы? Неохотно я поплёлся к выходу.  — Проводишь? Хотя бы закрыть дверь за мной, он должен. Антон оставил вещи и пошел в прихожую, я немного помялся, не желая уходить. Он молчал, и это нервировало.  — Мне приехать в аэропорт? — Я был готов на это, лишь бы обнять его перед отъездом в последний раз. Сердце болезненно сжалось, словно что-то рушилось во мне, в нём, в нас обоих.  — Не стоит. Давай простимся сейчас. Я кивнул, всё тело сковала неловкость, а глаза горели, как будто слезы подпекали их изнутри. Протянул ладонь, пальцы, как солдатики ровно стали, ожидая, пока его сильные руки, сомкнутся на них. Антон бросил мимолётный взгляд на мою руку, а потом быстро потянулся мимо меня и открыл дверь.  — Пока, Артур. Я всё еще не верил, что он не пожмёт мне руку, но Тоха сделал это. Я таращился, как выброшенная на берег рыба. Он не пожал мне руку! Просто взял и проигнорировал меня! Обида загасила разум, и я крепко сжал губы, чтобы не начать орать на него.  — Мне нужно собраться, прости, — намекнул Антон, не опуская взгляда на мою ладонь.  — Собирайся, но не думай, что я буду по тебе скучать, — резко сказал я, развернулся и вышел. Я искренне считал, что он побежит за мной, но дверь мягко клацнула за спиной. Руку, которую я протянул к нему, жгло как огнём, мне было стыдно и неловко. Мне по-настоящему стало плохо от того, как мы простились, но к прошлому я возвращаться не хотел. «Если бы только я не был ему должен…» *** Что, к чему мне объяснила Катя, когда мы поехали с ней в Карпаты. Я не стал использовать билеты, подаренные мне Антоном, в день его отъезда, и словно впал в ступор. К черту деньги! К черту подарок! К черту Антона! С самого утра представлял себе, как он упаковывает сумки, которые возьмет с собой туда, говорит с отцом, одевается и, возможно, хочет набрать меня. Я ждал, что он позвонит, был уверен, хотел его услышать. Но звонок так и не прозвучал. Я знал, что он поедет в Борисполь вечером, я триста раз порывался примчаться к его дому. Я был жалок в своём непостоянстве, поэтому собрал себя в кулак и не стал. Кто бы знал, чего мне это стоило. На следующий день я позвонил Катьке:  — Поехали Карпаты? Я не стал говорить об Антоне и просроченных билетах, я просто хотел отвлечься.  — Конечно, — радостно ответила она. Я хотел сделать сестре приятное, но постоянно думал о нём. И жалел, что сам же обещал не скучать, не звонить и не ждать его. Выходит, теперь моя гордость не даст мне поговорить с ним даже в скайпе? Иногда, я боялся того, что мог сказать в сердцах. Катя встретила меня грустного, расстроенного и нелюдимого. Десять часов в поезде с несносной сестрой развяжут любой язык. И даже если бы я хотел кукситься сутками, с ней я бы не смог. Попутчиками по купе у нас был старый западен** и фигуристая бабёнка средних лет, она старательно делала вид, что ей нет до нас дела, но с интересом рассматривала меня, а дед, если что-то и говорил, то понимали мы его через слово. У него была красивая вышитая рубаха, не белая по обыкновению, а цвета охры с красным барвинком***, дамочка морщилась каждый раз, когда окидывала его взглядом. Возможно, у нее брала верх брезгливость из-за того, что он сидел на ее нижней полке. Кате понравился западен и она проболтала с ним всё время, пока за окном не стало чернильно-темно, и дед сказал на ломаном суржике, что хочет спать. Он быстрым движением, так словно владел всем мастерством заправских акробатов, взлетел на вторую полку и улегся лицом к стене. И это в его почтенном возрасте! Я тут же вспомнил чудеса, которые мог творить своими накаченными руками Антон, у турника ему не было равных. И я не завидовал ему, просто признавал, что он сильнее. К ночи мне уже не хотелось разговаривать или делать вид, что я лихой парень, любитель приключений. Схватив сигареты, я вышел в тамбур, вагон шатало, а свет в коридорчике тускло мигал. Через пару минут сестра присоединилась ко мне. Катя всегда понимала, когда мне плохо, с полуслова. Я какое-то время просто смотрел на нее, отмечая, что она сильно похудела за последние полгода, стала носить волосы чуть длиннее, а ее нескладная фигурка, превратилась в модельный шедевр в обтягивающих джинсах и свитерах.  — Ты тоже скучаешь по нему? — спросил я ее. Катя посмотрела в окно, ее пошатывало от степенного движения поезда.  — Тошка хороший друг, но у нас с ним никогда бы не вышло. У меня есть парень. Я растерялся, вот вам и брат, даже такой элементарщины о сестре не знает.  — И кто?  — Хочешь, познакомлю?  — Когда вернемся, обязательно! — серьезно ответил я. Оставалось только упрекнуть себя в полной слепоте. Мне казалось, что она всё еще мечтает об Антоне, глупо.  — Арт, а он тебе ничего не говорил перед отъездом? Я пристально посмотрел на Катю, ее только что горевшие лукавством глаза снова потухли.  — Что?  — Он сам хотел. Сказал? — она испытывающе рассматривала меня. — Видимо, нет?  — Нет, — я снова зажег сигарету и сделал тягу. — Скажи.  — А ты сам не понимаешь? Что я должен был понять, я не знал. Но завуалированные намёки сестры заставили задуматься, Антон так неожиданно уехал. Да и сама поездка выглядела, как что-то поспешное и эфемерное, он бежал, но от кого? От меня? Я вспомнил Эйгер. Его рука словно последний островок в бушующем океане, грозящемся затянуть меня в пучину. «Артур, Артур, Артур…» Он боялся, и этот страх отражался в его глазах. Там, на откосе, когда опасность миновала, Антон долго сжимал мою руку, пока по щекам лились молчаливые слезы. Я боялся с ним заговорить, я боялся спугнуть его и не дать выйти его боли и отчаянью. Антон рисковал своей жизнью, спасая меня. Его вывихнутая нога до сих пор вызывала у меня приступ дикой вины. Тогда я легко сжал его ладонь и пытался забрать хотя бы частичку той боли. «Я рядом, Тоша, я тут…» И вдруг меня осенило.  — Он не пожал мне руку.  — Что? — растерянно спросила Катя.  — Когда я уходил от него, он не пожал мне руку. Горячая волна стыда омыла меня изнутри. «Они же сплошь уроды и растлители, мерзость. Я бы такому руки не подал». Я вспомнил его взгляд полный горечи и усталости. Он не пожал мне руку! Он… Антон, тот, кто вытащил меня из пропасти и подарил новую жизнь, не подал мне руки. Я ощутил себя полнейшим дерьмом. А мои прощальные слова? Я никогда не буду скучать? Да я умру тут без него! Распадусь на куски, и некому будет меня собрать обратно. Как же я был глуп и слеп, как многого не замечал и не хотел замечать, даже если бы меня ткнули в это носом. И Антон терпел? Все мои эгоистичные замашки, мою тягу к лидерству и фанфаронству?  — Почему он уехал, Кать? Скажи. У меня перехватило дыхание, я хотел услышать честный ответ и боялся его. Антон не пожал мне руку, я скотина, скотина, скотина…  — Он любит тебя, Артур. Очень. Ее голос был как гром среди ясного неба. Я знал, но не хотел видеть, я был таким дураком.  — Любит, и уехал?  — А ты бы смог смотреть, как… Когда ты чуть не разбился, он решил уехать. Это не было импульсивным поступком. Я растерялся. Понятно, что Антон любил меня не как друга, и это делало меня обескураженным идиотом, но я всё равно злился на него за то, что он предпочёл уехать, чем… Чем что?  — Откуда ты знаешь? Про Антона? Катя тяжело вздохнула.  — Да только слепой бы не понял, дурак ты. Антон чуть не оторвал себе ногу страховкой на Эйгере, пытаясь достать тебя до того, как откажет последний карабин, а тебе до сих пор не понятно, что он к тебе неравнодушен? Друзья так не переживают, Арт, — Сестра осуждающе смотрела, но ведь я и правда не знал. А теперь он далеко, за океаном, в своей грёбаной Америке, и мы не увидимся еще год, достаточный срок, чтобы переварить всё то, что я услышал.  — Я не гей, — попытался объяснить ей. Катя странно посмотрела на меня, но ничего не ответила. Что я мог ей сказать? Что я должен был ей сказать?  — Я спать, Арт, завтра у нас тяжелый день. Она ушла и оставила меня еще более запутавшимся, чем я был всего десять минут назад. *** Я знал, что между нами ничего не может быть весь март, апрель и даже май. Повторял это себе, как мантру. Но перестать думать о нём не мог. Постоянно вспоминал его лицо, там, на высоте двух тысяч метров, при подъеме на Эйгер. То, как Антон смотрел на меня, когда я затянул его на откос и прозрачные капли слез на лице, пар изо рта, холод в руках и жар в груди, когда ты знаешь, что есть человек, которые всегда подстрахует. Весь июль я пытался сдержаться и не позвонить ему, Катя узнала номер, даже разрыв в часовом поясе, но я всё еще убеждал себя, что Антон поступил правильно, уехав и попытавшись забыть меня, и я должен был дать ему шанс вести нормальную жизнь. Найти того, кто будет дорожить им больше, чем это делал я. Америка широка и полна возможностей, она может проглотить человека или дать ему много нового, поработить, переродить, подарить другую родину, имя, судьбу. Он начал другую жизнь без меня, а я, словно старуха из сказки, остался у разбитого корыта. Антон так много дал мне, ничего не требуя взамен, подарил мне второй шанс, там на Эйгере. И я не имел права возникать на горизонте, чтобы снова, как раньше терзать его. У меня была уверенность в том, что я не гей, и она была непоколебима. В июле я уже не мог терпеть, хотел его обратно, я знал, что он нужен мне. Что никем я так не дорожил в этой жизни, как им. Уже пять месяцев у меня не было девушки, мне казалось, что я не могу заводить серьезные отношения, пока между нами ничего не ясно. Это было похоже на замки из песка. Зыбкие, воздушные, скрепленные ветром и водой, они возникали в моей голове и тут же рушились. Я никогда не знал, что у меня были чувства к Антону, пока он не сорвался и не уехал прочь от меня, словно спасаясь от чего-то. Но их было недостаточно, чтобы дать однозначный ответ, чтобы просить его вернуться ко мне. И тогда я решил позвонить. Пять месяцев это немалый срок, чтобы держать обиду, отвыкнуть от человека или разочароваться. Что было во мне особенного, кроме того, что по воле каких-то неведомых сил Антон полюбил меня? Как давно это началось, и почему я ничего об этом не знал? Любит ли он меня до сих пор или я, как дурак, мучаюсь тут не в силах принять в нём его суть и привыкнуть, опять концентрируясь только на себе? Я не спал до трех, вылавливая, чтобы застать его до работы и не выключал скайп. demondante появился в 03:21 и он, наверное, уже не ждал от меня какой-либо активности. Дьявольское время**** и его ник, добавили мне страха, перед грядущим разговором. Я был рад, что вокруг тишина, что весь мой многоквартирный дом погрузился в дрёму, и еще пару часов меня не будет отвлекать шум лифта за тонкими стенами и гул прогоняемой в трубах воды. Мы остались тет-а-тет. «Я могу набрать тебя?» «Конечно!» Еще никогда я не нервничал, нажимая на какую-то дурацкую кнопку в интерактивной программе на экране. Я ждал, хотел увидеть его, услышать голос и я так жалел, что не могу всё это сделать вживую. Глаза в глаза. Он совершенно не изменился, даже немного загорел, насколько я мог понять. И это расстроило меня почему-то. Несмотря на все правильные слова, которые я повторял себе день изо дня, несмотря на то, что понимал. Он уехал туда не оплакивать меня или терзаться, а забыть всё, как страшный сон. Но я всё равно эгоистично чувствовал себя брошенным, обиженным и ненужным.  — Привет! — сказал он мне радостно с экрана. — Не спишь?  — Как видишь. Антон был рад меня видеть, на его лице уже не было той скорбной гримасы, с которой он покидал Киев и меня. Другой, и выглядит по-другому.  — Давно тебя не слышал, — словно забыв о нашем последнем разговоре, сказал он.  — Почти полгода, соскучился? — искренне стараясь отрешиться от горечи внутри, спросил я.  — Очень.  — Я тоже по тебе скучал, — я понял, что мои губы раздвигает искренняя улыбка, и я немного кокетничаю. Я? С ним! Господи! — Ты уже хочешь домой?  — Я тут обжился, работа хорошая и предлагают продлить визу. Тут тоже есть горы, море, Артур, такая красота, и не передать… Нет! Нет! Нет! Я тут же вспомнил наш последний разговор и ощутил себя, как ребёнок, у которого отняли самое ценное. Он не должен хотеть остаться, он не может этого хотеть!  — Я знаю, почему ты уехал, — я хотел, чтобы он тоже узнал это. Улыбка на лице Антона стала тускнеть. Он весь словно растерял своё здоровое американское сияние.  — Катя сказала? Я кивнул. Если бы я только мог быть с ним, приехать к нему.  — Артур, всё не так гнусно, как ты можешь подумать… — начал он, но я его прервал.  — Гнусно? — Господи, и он оправдывается передо мной? Я ощутил себя полным дерьмом.  — Я не так…  — Антон! Я не гомофоб, прекрати. Прости меня, за те слова. Я прошу, прости, я не считаю тебе извращенцем, никогда не считал. Антон показался мне немного сконфуженным. Его щеки залил румянец смущения или стыда, я не знал.  — Ты не подал мне руку, я понял, я потом понял.  — Артур, ты не должен… — он наклонился к вебке, как будто хотел протянуть руку сквозь экран и прикоснуться ко мне. Комок застрял у меня в горле, я тоже этого хотел. Ощутить тепло его ладони, запах, ауру присутствия и защищенность, мне так его не хватало. Куча слов, просьб и предложений вертелись на языке, но я хотел знать лишь одно, ради этого я звонил:  — Ты вернешься? С минуту он смотрел на меня, пристально, обдумывая, взвешивая и решая, как взрослый мужчина. Пять месяцев это долгий срок, еще раз понял я. За пять месяцев можно было легко его потерять. За пять месяцев можно построить новую жизнь за тысячу миль, в которой не будет меня. Я таращился в экран и чувствовал то, чего был лишен всё это время. Антон всё еще любит меня, я ощущал это, и именно его любовь, притягивала меня к нему раньше. Только я всегда был слишком глуп, чтобы это понять.  — Я не знаю, — ответил он. — Не буду тебе врать.  — И ты готов оставить всё? Меня? Мне хотелось сказать ему: «Ты готов оставить меня?». Но я не мог, мне нечего ему обещать, я не знаю его, себя, я не знаю ничего. Больше мы эту тему не поднимали, я мог только надеться на то, что он передумает. *** Август вышел жарким, как никогда до этого, а лето, перевалив через черту осени, парило до самой середины октября. Не обращая внимания на то, что еще зелёные листья, усыпают землю. Только в приморских регионах воздух сохранил частичку свежести и прохлады. Но я всё лето просидел в столице, посылая всех друзей и знакомых к черту, когда они пытались зазвать меня куда-то. С Антоном мы переговаривались теперь через день, любую свободную минутку его или мою. Каждый день я проживал за тем, чтобы включить компьютер и загрузить скайп, отыскивая в онлайне знакомый ник. И очень расстраивался, когда у него или меня не выходило созвониться. Тот прилив адреналина, который я получал от общения с ним, перестраивал меня изнутри. Заставлял тянуться к нему, как к наркотику, ловить его взгляд на себе, ощущать себя глупым, воздушным и несерьезным, быть предметом чьего-то обожания. Его обожания, он всё обо мне знал и понимал, как и я его. Я флиртовал с ним во время этих разговоров, и это было так странно. Антон был моим другом, парнем, с которым мы выросли, ходили в школу, прошли несметное число туристических походов, а после и альпинистских восхождений. К своему стыду, после наших бесед, завуалированных шуток и пошловатых взглядов Антона, я ощущал возбуждение. Он смотрел на меня, говорил что-то, я отвечал в том же тоне, и мне было стыдно за содержание некоторых наших бесед. Но не настолько стыдно, чтобы отказаться от этого. За всю нашу дружбу мы не говорили о таком. И новый уровень наших взаимоотношений увенчался какой-то развязностью, сексуальным подтекстом, скрытым желанием. Или же это было томление? Член стоял колом и, слава богу, Антон не видел, что творится под столом, а уж после мои руки знали, как избавиться от напряжения. Сначала я стеснялся этого, но, чем дольше продолжались наши звонки друг другу, тем естественнее мне казалось желание к нему. Мне хотелось спросить, дрочит ли он? Возбуждаю ли я его так, как он возбуждает меня, своими подколками и рассказами о том, как всегда мечтал, касаться или ласкать меня? Я хотел быть дерзким, но ничерта в этом не понимал. Антон не был девушкой, я боялся казаться слабым, но и напирать не стоило. Оттолкнёт ли это его? Не буду ли я в его глазах слишком пошлым или доступным? Я терялся и не знал, наверное, впервые в своей жизни. Он всё так же ничего мне не обещал, но я наделся и ждал. Умасливал его. Перед Рождеством я выбрался с друзьями в Карпаты, покататься на лыжах. И три дня вдали от Антона, сделали мой отдых просто невыносимым. Наша компания, которой часто сторонился Антон, а я обожал, казалась мне невыносимой. Они даже подобрали мне девчонку в пару, с которой я переспал по-пьяни, сдыхая от скуки, тоски и воздержания. Гнусно говорить утром девушке, что это было всего раз, а еще отвратительнее то, что думал я о другом, когда кончал в нее. Ну и в презерватив, естественно. Мне казалось, что я изменил ему, что он посмотрит на меня из маленького окошка на моём мониторе и почувствует ее запах на мне, прочитает вину на моем лице. Уже в автобусе, когда я таращился на усыпанные снегом холмы, мелькавшие мимо, я понял то, что уже долго гнездилось во мне. Я люблю его. Только его. Не ту девчонку, которая подвернулась мне, и от которой я избавился так быстро, как смог. Не какую-нибудь другую почти идеальную женщину, о которой мечтают юные подростки, подрачивая на журнал «Максим». А его одного, пусть это и выбивается за пределы моего мировоззрения. Я люблю его не за то, что он спас меня на Эйгере, о нет! Я влюбился в него в тот момент, когда увидел довольную и счастливую улыбку с экрана моего монитора. Он добрый, щедрый, и он намного лучше меня, как бы это ни оскорбляло моё эго. И, наверное, я всегда любил его, только не понимал этого. Десять месяцев разлуки показали это намного лучше, чем почти десять лет дружбы. Смирившись со своими чувствами, я ощутил страх вперемешку с волнением, барабанную дробь, которую отбивали мои зубы, бабочки в животе и ноющую боль под ложечкой. Как там ее называют? Голова шла кругом, и теперь моей главной целью стало вернуть Антона домой, в Украину. И я был уверен, что смогу это сделать. *синие, оранжевые — противопоставляющие себя друг другу партии в Верховной Раде Украины. **западен, краткое от «западенець» — житель Западной Украины. ***барвинок — цветок. **** 3:00 — время в которое умер Иисус Христос, час Быка. Называется бесовским временем.