passive active

Химия и физика гласят, что между молекулами и атомами существуют промежутки. Проникновение молекул и атомов одного вещества в молекулы и атомы другого называется диффузией, и этот процесс приводит к самопроизвольному выравниванию их концентраций по всему занимаемому объёму. А что насчёт людей? До определенного момента, сплотившего Джерарда и Фрэнка, в их сердцах были промежутки. Потерянное время, подростковый кризис, ушедшие близкие люди. Промежутки не как расстояние между чем-либо, а как отсутствие полноценности себя, грамотного завершения. Как потеря места в сердце, как опустошенность, как недостающая часть, как осколок мира вместо целого стекла. Взаимная влюбленность — это диффузия, это словно делить одно сердце на двоих. И даже если их вещества так сильно различаются друг от друга, процесс этот всё равно приводит к заполнению недостающего.

***

Фрэнк смотрит на стрелки часов так, как смотрел бы на метеоритный дождь или извержение вулкана. Он сидит перед тумбой, на которой они стоят, на корточках, и ждёт, одними губами считая секунды, чтобы быть уверенным в том, что они не обманут его. Они двигаются не так быстро, как ему хотелось бы, но всё же 14:30 наконец-то наступает. Он улыбается, поднимается на ноги и, параллельно взвешивая все «за» и все «против», идёт к Джерарду. Они ещё не виделись сегодня, потому что Джерард хотел, чтобы Фрэнк обдумал своё желание возобновить их консультации, абстрагировавшись от всего и ото всех, включая его. Шаги Фрэнка медленные и маленькие, словно он входит не в кабинет своего парня, а в новую часть своей жизни. Адреналин в его крови повышается, а колени слегка дрожат, и складывается ощущение, что он при каждом своем шаге ощупывает ступнёй пол, будто хочет знать, что не провалится сейчас куда-нибудь. Давление, оказываемое волнением, сразу же замечает Джерард, когда видит его, слабого и кажущегося больным, и на выдохе произносит тихое: «чёрт». — Фрэнки, ну зачем так переживать? — осуждающе спрашивает он, прежде чем Фрэнк занимает кресло напротив него. — Уже половина третьего, и я пришёл сказать, что абсолютно уверен в своём желании. Джерард поджимает губы. Он, как никто другой, знает, что Фрэнк бывает неуправляемым. Когда Джерард сказал ему подумать, он искренне надеялся, что Фрэнк оставит эту идею и больше никогда к ней не вернётся. В их отношениях определенно есть проблемы, в поведении Фрэнка тоже, но всегда, когда они пытались их решить, становилось хуже. Фрэнк чувствует себя больным, когда оказывается в кабинете Джерарда, и это заставляет второго ощущать себя каким-то чудовищем. Они оба ни разу с этим не справились. В какой-то момент Фрэнк просто бросил в Джерарда папку с документами, и тогда они решили, что с них хватит. А теперь всё начинается сначала. Но в конце концов, превратив кусать кончик своей ручки, Джерард отвечает: — Хорошо. Пойдём. Он поднимается из-за стола и направляется к двери под взгляд ничего непонимающего Фрэнка, который остаётся неподвижен в своём кресле. — Стой-стой, я сказал, что хочу, — на этом слове его голос поднимается и звучит ещё серьёзнее, — продолжить наши консультации. — Мы прямо сейчас этим и займёмся. Но не здесь, Фрэнки, я вижу, как тебе тут неуютно. И в этот момент Фрэнку приходится даже закусить губу, чтобы не улыбнуться своему парню. Он, вообще-то, всегда показывает своё теплое отношение к нему, но сейчас он желает выглядеть серьёзным и непоколебимым, готовым ко всему, хотя все эти три пункта совершенно не про него. Он встаёт и идёт за Джерардом, думая о том, что даже в местах, где Фрэнку неудобно, он заставит его чувствовать себя уютно. И именно поэтому Фрэнк искренне хочет поменяться. Будь он спокойнее и внимательнее, Джерарду было бы с ним уютнее и гораздо проще, как самому Фрэнку с ним. Джерард решает, что в их доме нет места, где бы Фрэнк чувствовал себя лучше, чем в собственной комнате, и поэтому он идёт с ним туда. В ней почти всегда светло, есть «запасы» шоколада и чая, а ещё очень много мягких вещей. Она пахнет жасмином, чабрецом и воспоминаниями. На десятках фотографий и билетов с разных поездок и мероприятий, развешенных в ней, остались пятна от пальцев Фрэнка, перемазанных в шоколаде или ореховой пасте, и от пальцев Джерарда, перемазанных в краске или карандашах. Некоторые участки стен в надписях, — иногда, когда приходит вдохновение, а записать строчку негде, Фрэнк пишет свои стихотворения прямо на стене. На столе, на кровати или даже на полу разбросаны фантики от лимонно-медовых леденцов. На некоторых вещах или предметах вышито или написано имя, которое им дал Фрэнк. Он дорожит своей комнатой, как частью своего тела или даже сердца. Каждая мелочь имеет для него огромный смысловой вес. Таким он видит уют. Джерард закрывает дверь и шторы, когда они оказываются внутри, берёт подушки, скинутые во сне Фрэнком с кровати, и складывает их у стены, противоположной огромному окну. Он помнит, что оставлял у Фрэнка краски-грим, потому что не знал, куда убрать их в своей комнате. Для него они были совершенно бесполезны, но это был подарок от мамы Фрэнка, поэтому он их оставил, а сейчас они ему остро необходимы. Он просит Фрэнка сесть на подушки и через несколько минут оборачивается к нему, держа в руках коробочку с красками, к которым прилагаются специальные губки для нанесения тона и мягкие кисточки для контуров. — Итак, Фрэнки. — Он садится напротив него, открывая коробку и вынимая тюбик с зелёным цветом, который напоминает больше болотный или даже зелёного стекла, как у бутылок из-под пива. В итоге, крайне недовольный им, он откладывает его в сторону и достаёт жёлтый. Он более приятен и подходит к пижамным штанам Фрэнка. — Чтобы ты оставался неподвижным, я буду рисовать на твоём лице. Это получше тех упражнений, что мы делали раньше, да? — Фрэнк улыбается и кивает, переключая своё внимание с инструкции для красок на Джерарда. — Хорошо. Только не шевелись, иначе получится полный отстой. Краска почти не пахнет, но Фрэнк всё равно морщит нос. На самом деле, запах не кажется ему противным, просто он не хочется, чтобы он остался в его комнате. Джерард берёт в руки губку и наносит на неё жёлтую краску. Фрэнк зажмуривается, и Джерард еле слышно хихикает. Не имея ни малейшего представления о том, что нарисовать, он накладывает на лицо возлюбленного тон, ровный и гладкий. Прикосновения мягкой губки к лицу оказываются для Фрэнка приятными, и он улыбается, пока в его голову не приходит одна идея. — Стой, Джи, прекрати! — просит он, отодвигая от себя руки Джерарда, приходящего в некое недоумение. Фрэнк снимает с себя футболку, кладёт её на подушки и, коснувшись самого большего синяка на своем животе, говорит: — Закрась их. Так, будто их и не было. Ничего не произнося, совершенно пораженный Джерард считает самые крупные гематомы, кои усыпают грудь его парня. Он просит Фрэнка закрыть глаза, что тот непременно делает, и закатывает левый рукав своей рубашки. Прямо на своей руке он смешивает краску, получая новые цвета. Иногда он любит посидеть за своим столом и просто смешивать краску, добиваясь нужных оттенков. Это своего рода его успокоение. Чем больше цветов он получает, тем увереннее он себя чувствует. Но сейчас это нужно для другого. Цвета можно смешивать до истинной бесконечности, а бесконечность ассоциируется у Джерарда с космосом. Вскоре тот огромный синяк, на который Фрэнк положил свою ладонь, когда просил закрасить собственные гематомы, превращается в солнце. Джерард поднимает взгляд на лицо Фрэнка: его ресницы слегка трепещут, а губы, на которые он случайно нанёс желтую краску, растянуты в нежной улыбке. В отличие от лица, его тело не было так расслабленно. Джерард чувствовал это напряжение, — Фрэнку надоело оставаться неподвижным. — Всё хорошо? — спрашивает он, возвращаясь к своей работе. — Да. Если бы глаза Фрэнка были открыты, он бы, наверное, жутко разозлился, потому что Джерард вновь покачал головой. В течение сорока минут вокруг солнца появлялись планеты, звёзды, кометы, пока вся грудь и живот Фрэнка не превратились в солнечную систему. Джерард периодически спрашивал, как себя чувствовал Фрэнк, а тот, в свою очередь, ежеминутно интересовался, когда он закончит. — Открывай глаза, — разрешает Джерард, широко улыбаясь. — Нравится? — Боже, Джи, так чудесно! Глаза Фрэнка излучают бесконечный восторг и признательность. Благодаря Джерарду, он наконец принимает свои синяки, как часть себя, и это его невероятно облегчает. Фрэнк тянется к Джерарду, чтобы обнять его, и он не успевает вовремя отстраниться, из-за чего вся картина на теле Фрэнка отпечатывается на его белой рубашке. Решая, что это абсолютный пустяк по сравнению с радостью Фрэнка, Джерард еще крепче прижимает к себе парня и целует его в макушку. — Да у меня же теперь целая Вселенная на груди, — изумленно говорит Фрэнк, рассматривая себя. — В, — отвечает Джерард. — Что? — В груди. — Оу, — выдыхает Фрэнк, после чего вовлекает Джерарда в долгий поцелуй. Спустя час, разделяя одну ванну на двоих, Джерард осторожно смывает краску с молочной кожи Фрэнка, дотрагиваясь её ладонями максимально слабо, чтобы не причинить боли, касаясь синяков, и говорит: — Чёрт, Фрэнки, я забыл нарисовать для Земли Луну. — К чёрту луну, там было чудесное Солнце, — отвечает Фрэнк.