passive active

Это росло откуда-то из самой глубины сознания, росло стремительно и упрямо быстро, словно тоненький цветок, прорастающий в грубом и плотном асфальте. В конце концов, корни этого чувства закреплялись в сознании чрезвычайно прочно, а само оно росло дальше, вытесняя остальные. Это был страх. Фрэнк боится. Лежать сегодня ему особенно неудобно. Дело в том, что, находясь в движении, он не зацикливается на своих ощущениях, на боли в теле, а сейчас он лежит, уставший и напуганный, и всё его тело болит от любого движения, а сам он прогоняет сон частым морганием и легкими хлопками по собственным щекам. Потому что он знает, что будет дёргаться, если уснёт, и тогда Джерард уйдёт. А это последнее, чего он сейчас хочет. Потому что с ним очень уютно, даже когда безумно хочется спать из-за активно проведённого дня. Он никогда не называл его красивым, заботливым или просто любимым. Конечно, всегда, каждый час, каждую минуту и каждую секунду, он думал о нём так. Но больше всего Джерард был уютным. Именно это он ценил в нём больше всего, и это не значит, что что-то он не ценил совсем, просто если на одну из сторон воображаемых мыслями Фрэнка весов поставить любое другое качество Джерарда, а на вторую сторону — его уютность, то без погрешностей, будь то абсолютная или относительная, вторая перевесит первую. Потому что Джерард был таким комфортным для Фрэнка, словно свитер в морозы или словно хорошая книга и ромашковый чай, а ещё как нейлоновые струны вместо металлических, как любимая безразмерная футболка, как объятья с дорогим человеком, как воспоминание о детстве. Джерард как запах кофе с корицей и свежеотпечатанного комикса. Джерард как вкус переспелой вишни и терпкого бергамота. И Джерард как его возлюбленный, такой вечно сонный, с беспорядком на голове, с краской на щеках и пальцах, такой вечно уютный, с мягкими ладонями и губами, теплый и любящий. Фрэнк улыбается своим мыслям, прерывая их сладким зевком. Он разворачивается к Джерарду лицом, стараясь двигаться на кровати как можно аккуратнее, чтобы не потревожить его. Он вынимает подушку из-под головы и обнимает её, закрывая глаза. Он сдаётся и засыпает. Во сне Джерард притягивает его ближе, прижимая к себе. Фрэнк больше не боится.

***

Утро всегда наступает неожиданно быстро, когда ты не спал больше половины ночи, и Фрэнк даёт этому эффекту название «Подлость пространственно-временного континуума». В первые секунды своего пробуждения он ощупывает кровать, не открывая глаз, ладонью пытаясь найти Джерарда, но через пару секунд понимает, что его рядом с ним нет. Шторы в спальне закрыты, отчего она остаётся в темноте, хотя за окном слишком солнечно, и Фрэнк догадывается, что Джерард оставил их закрытыми специально, чтобы ему не мешал яркий свет июльских лучей. Фрэнк выбирается из-под одеяла, обувает домашние тапочки, которые он забрал у Джерарда ещё прошлой осенью, и подходит к зеркалу. Он не видит ни комнаты, отражающейся в нём, ни своего лица. Потому что его взгляд прикован к его же синякам. Однажды мама Фрэнка обвинила Джерарда в том, что он избивает его сына. Тогда она собирала его вещи, грозясь подать заявление в полицию. Для обоих парней это было неожиданностью, и в то время, когда Джерард пытался быть разумным и поговорить с Линдой, Фрэнк просто смотрел на мать умоляющим взглядом и плакал, что вызывало ещё большее подозрение миссис Айеро. В поисках вещей Фрэнка она поднималась с первого этажа на второй и, наоборот, спускалась со второго на первый, в буквальном смысле убегая от объяснений Джерарда. Это было давно, а Фрэнку до сих пор стыдно за своё молчание. Конечно, Линда знала, что Фрэнк очень неаккуратен в своих движениях, очень беспокойный и импульсивный, но она думала, что эти качества его сына остались в детстве, но нет. Кажется, они с ним неразлучны, как и эти ужасные синяки, которые Джерард целует, чтобы хоть как-то осчастливить Фрэнка. Это помогает, но потом всё тело снова болит. Он берёт с комода, заваленного виниловыми дисками и различными черновиками Джерарда, футболку, проверяет её на наличие неприятного запаха, убеждается в том, что она свежая, и надевает. Осторожно приоткрывает дверь и на цыпочках двигается к кухне. Джерард стоит к нему спиной, напевая под нос песню Дэвида Боуи, и немного покачивает головой и бёдрами. — Прости, — говорит Фрэнк, занимая своё место за столом. Джерард дёргается от неожиданности и оборачивается к нему, по-доброму улыбаясь. — И за что же? — Я дёргался, и поэтому ты ушёл. Но я, правда, старался не спать, Джи! Я не специально заснул! — он ёрзает на стуле, а Джерард ставит перед ним кружку чая с лимоном. Фрэнк высовывает изо рта кончик языка, чтобы проверить, горячий ли напиток, и улыбается, когда делает глоток остуженного чая. — Фрэнк, ты не дёргался, — спокойно отвечает Джерард, пожимая плечами, а Фрэнк прищуривается, недоверчиво смотря на него. — И я не уходил ночью. Я ушёл, когда проснулся, потому что было уже девять утра, и… — Стоп, а сейчас сколько? — Час дня. Я не хотел тебя будить, ты и так вчера вымотался. Рядом с чаем Джерард ставит миску с овсяными хлопьями в виде колечек, которые залиты черничным йогуртом и посыпаны крупной стружкой миндаля. Фрэнк умилительно улыбается, думая, что же можно сделать приятного для Джерарда в ответ, и отправляет в рот первую ложку. Джерард ополаскивает свою кружку, из которой десяток минут назад пил кофе, ставит её на сушилку в виде сеточки и, сказав Фрэнку, что ждёт его в гостиной, уходит. Фрэнк расправляется с завтраком очень быстро, за считанные минуты, моет посуду и, как всегда не замечая пятен, которые он оставил на столе каплями йогурта и чая, бежит в зал. Джерард сидит на полу, его кожа, почти не загоревшая за месяц лета, немного блестит. Кондиционер на стене напротив дивана, на который Джерард облокотился спиной, включен до двадцати восьми градусов. Фрэнк забирается на диван с ногами, запуская пальцы в волосы своего парня, создавая на его голове ещё больший беспорядок. Джерард хихикает и садится на полу так, чтобы видеть Фрэнка. Он просит его снять футболку, а сам открывает новый тюбик мази. — А разве та закончилась? — спрашивает Фрэнк, отбрасывая футболку на спинку дивана. — Нет, но эта заживляющая, а не смягчающая, как та. Пахнет не так приятно, конечно, но ничего, — Джерард вздыхает, когда снова видит живот и грудь Фрэнка, усыпанные синяками. Это зрелище оказывает на него неслабое давление, и он жмурится, пытаясь представить эту боль, и кривит губы. — Что-то не так, Джи? — Фрэнк выглядит немного сбитым с толку, он неровно дышит, а его кожа покрывается мурашками. — Знаешь, давай-ка снимай и штаны. Фрэнк кивает, поднимается на ноги и спускает пижамные штаны чуть ниже колен, после чего просто вышагивает из них. Джерард откладывает их в сторону, а Фрэнк снова усаживается на диван, когда Джерард смазывает самый крупный синяк на его правой ноге. — Ты помнишь? — спрашивает вдруг Фрэнк. — Что? — Ты пообещал, что сегодня мы будем драться подушками. — Джерард хмыкает, а Фрэнк спешит добавить: — Нет, нет, подушками синяков не наставишь! — Я помню, Фрэнки, не дёргайся. Встань, пожалуйста.  Они оба поднимаются, Фрэнк улыбается, имитируя пальцами игру на пианино, плавно двигая ими в воздухе, а Джерард едва ощутимо целует его под ключицей, где гематома диаметром, приблизительно, в восемь сантиметров. Когда все синяки осторожно обработаны губами Джерарда и лекарственной мазью, Фрэнк одевается и первым бросается подушкой. Не сказать, что Джерарду нравится эта идея, но… он обещал, и поэтому в ответ Фрэнку из его рук тоже летит подушка. Но долго это не продолжается. Человеческое внимание имеет склонность переключаться с одного объекта на другой. Фрэнк не умеет удерживать его на чем-либо в течение долгого времени, отсюда его непостоянность, а порой и перепады настроения. Пожалуй, единственное в его жизни постоянство — это Джерард, с которого он не переключается уже три года, но всё же должного внимания не уделяет. — Как скоро у тебя начнутся консультации? — спрашивает Фрэнк, когда немного успокаивается в объятьях Джерарда. — Ты постоянно забываешь, Фрэнк. С трёх. Фрэнк опускает взгляд на свои колени и начинает неспокойно кусать губы, переживая странное волнение, которое началось ещё минувшей ночью, и он выглядит при этом так, словно решается на что-то очень важное и значимое, что-то очень серьёзное, что должно поменять всё. Тот страх снова преобладает над ним, а он кусает губы всё сильнее и сильнее, словно не разрешая каким-то словам сорваться с них. — Фрэнк, ты чего? Выглядишь нервно. Что случилось? — озадаченно спрашивает Джерард, привыкший замечать подобное. Он гладит его по волосам, помогая успокоиться. — Джерард… В общем… Фрэнк тянет время, и это говорит только об одном — он взволнован. Он всё ещё не позволяет этим словам прозвучать вслух, но очень скоро сдаётся, решаясь. — Я не уверен, — признаётся он, произнося слова очень медленно, что ему в принципе не свойственно, — мне кажется, что я хочу начать наши консультации снова… Мне кажется, они делали тебя счастливым… и, ну, помогали мне? Джерард был первым, кто заметил гиперактивность Фрэнка не как присущее ему качество, а как синдром. Тогда он был на первом курсе факультета психологии. Можно сказать, Фрэнк не только его первый парень, но и первый пациент. — Ты же ненавидишь их всем своим сердцем, Фрэнк. — Нет, нет. Я люблю тебя, и то, что ты делаешь, я не могу ненавидеть. Просто… может, это нужно делать в другой обстановке? Или придумать занятия интереснее? — Фрэнк не смотрит на Джерарда, он дёргает выбившуюся из его штанов нитку, волнение над ним нарастает, и Джерарду кажется, что оно скоро поглотит его полностью. — Давай так: я даю тебе двадцать четыре часа. Завтра в половину третьего дня ты скажешь мне, действительно ли ты хочешь возобновить наши консультации. И если да, то конечно, просто я хочу, чтобы ты всё хорошо обдумал. Не хочу повторений наших ошибок и твоих истерик, Фрэнк. Не хочу, чтобы ты снова чувствовал себя… больным, потому что это не так. Джерард улыбается, и в этот момент Фрэнк поднимает взгляд, испуганно смотря на него. Он сплетает их пальцы вместе, только начиная осознавать, какой важный шаг он сейчас сделал на пути к своему изменению. Какими бы противоположностями Джерард и Фрэнк ни были, они всё равно словно сшиты из одного эмоционального материала, и поэтому у них своя собственная формула любви. Много синяков, ещё больше поцелуев плюс один гиперактивный подросток и один сверх-внимательный психолог, и всё это умноженное на Эндорфин и Окситоцин, возведённые в десятую степень.