Helgeven

      Дождь делает из некоторых людей капризных детишек, и Джек как раз являлся таким человеком.       Он не всегда был таким. Ну, до того как ослеп. Тогда еще Джек любил дождь, любил чувствовать прохладу воды на своей коже и его землистый запах. Он чувствовал себя умиротворяюще, прячась от жары, когда ему не нужно было выходить на миссию. Или, если он был в отпуске, Джек любил читать книжки, свернувшись калачиком на крыльце своих родителей, слушая освежающие постукивания дождя.       Теперь эти воспоминания ранили его.       Джек не возражал побаловать себя ими, будучи в хорошем настроении. Но в худшие дни каждая капелька звучит, как битое стекло, от влажности болят старые раны. В течение того короткого времени, когда они пребывали на Гибралтаре, он не жаловался на погоду. Типичный мягкий средиземноморский климат был приятным. Но здесь, в Ханамуре, нет никакой возможности избежать сезон дождей.       Джек то и дело старался сторониться остальной команды. Так, недавно наняли несколько новых лиц: Хану Сон, родом из Кореи, гребанного DJ всех времен и народов, Лусио Коррейя дос Сантос, оставалось сказать «Спасибо» чертовой команде, что они не интересуются внезапным исчезновением Джека. Он также постарался, чтобы Уинстон отправил Габриэля куда подальше в самый первый день их прибытия в Японию. Лучше было держать его в стороне. Сейчас Джек был более ворчлив, чем обычно, более ворчлив, чем Габриэль, и он чувствовал себя немного неважно, нагрубив парню прямо перед его заданием.       Ах, ну, они никогда не были хорошей парой.       Чаще всего, Джек оставался отсиживаться в общей комнате с Габриэлем, свернувшись полуголым на матрасе. Тишина не помогала. У него слишком острый слух. Его суставы болят, особенно пальцы, руки и колени. Джек знал, что он должен оповестить Ангелу об этом, должен, но старение не та штука, которую можно вылечить. Хотя она могла омолодить его внешне. Джек не был уверен, хочет ли он этого. В глубине души, Джек знал истинную причину собственной раздражительности.       Не шум или же вспышки боли, которые так часто беспокоили его. Джек пережил собственную смерть, даже несмотря на программу по улучшению солдат. Весь мир обрушился на него. Он не был слабым человеком, чтобы его раздражали поражения… Ужасная головная боль.       Время жестоко.        Джек сухо усмехнулся и тут же пожалел о содеянном.       Если бы Моррисон был честным с самим собой, то он бы признался в своем страхе. Он не мог этого видеть, но прекрасно знал, что каждый тик часов, проходящий сквозь пальцы, уже не вернуть. Он знал, что его друзья, те, кто борются, смеются, любят и просто наслаждаются жизнью, стареют изо дня в день. И знал, что Габриэль никогда не изменится.       Джек мог чувствовать его на кончиках пальцев. Каждая клеточка его тела оказалась совсем иной, когда они впервые встретились после долгой разлуки, в крошечной камере Гибралтара. Напряженные мышцы, которые никогда, кажется, не дрогнут. Джек, наконец, получил шанс повторно познакомиться с ним после того, как…       От подобных мыслей руки сжимались в кулаки, и Джек ударил матрас, едва ли не вздрагивая при контакте. Глупо. Он не мог, никто не мог позволить себе так думать. Не сейчас. Люди умирают. Черт, они все хотят умереть каждый раз, когда идут, сверкая оружием и уворачиваясь от многочисленных пуль, отвечая взаимным обстрелом. Это риск, который они принимают, беря пушки в руки.       Тем не менее, есть же милость в быстрой смерти.       Жить и умирать, как наказание. Жить и смотреть, что дорогие тебе люди тоже умирают.       На этот раз Джек фыркнул одновременно больно и горько.       Конечно, он должен забыться и побеспокоиться о Габриэле. Этот гребаный ублюдок… Джек запустил влажные пальцы в свои волосы, накручивая их, закрыл глаза. Мир, в котором они живут нечестно. Он уже знаком с этим трудным путем. Но это ничего не меняет. Настроение стремительно падало, уголки его глаз дергались.       … Возможно, эти неприятности, происходящие с ним, совсем не незначительны. Он должен увидеть Ангелу, ему нужно хоть как-то успокоиться. Но сейчас Джек просто не мог встать. Звуки дождя снаружи и землистый запах, который, кажется, въелся в татами…

***

      Он проснулся, сонно осматриваясь; прохладно, влажная кожа и чье-то дыхание, взъерошенные волосы. Первым делом Джек нахмурился, вторым — закрыл глаза и прижался ближе к горлу перед ним, слыша громкий смешок. Они ничего не говорили, а Джек наслаждался, как звук сердцебиения Габриэля заглушает посторонние звуки…       Он не спросил, почему Райс вернулся на почти 3 дня раньше, чем планировалось. Джек прижался ближе, носом утыкаясь в его ключицу.       — Гейб?       — Хм?       — Помнишь, когда ты последний раз пел?       — Пел, пока мой голос не зазвучал, как наждачная бумага трущаяся об бетон? Да. И я не пою, cabrón*. Господи, люди думали, что я попал в ансамбль мариачи или какое-нибудь похожее дерьмо.       Он растягивал слова, заставляя Джека искренне смеяться над тем, как Габриэль пытается изобразить гортанно-низкий голос, насколько это было возможно.        — Попробуешь повторить? Для меня?       — …Ты приставуч, когда приспичит, знаешь ведь? Джек кусает его. Габриэль не дрогнул. Рука Райса перемещается ниже и нащупывает задницу Джека, который только усмехается.       — Ты поплатишься за это, guapo*, — Габриэль вновь растягивает слова с очень стереотипным мексиканским акцентом, уткнувшись в мягкие волосы Джека и усмехнувшись, — Canʼt starve a rising artist now, can we?       Подобные каламбуры звучат просто ужасно, и Джек не может отнестись к его речи серьезно, даже когда промежность Габриэля утыкается ему в руку.       И все же… они занимались любовью в ту ночь, при постукивании дождевых капель и с запахом влажной земли, с тихими вздохами, подрывающими саму основу существования Джека, со слабой головной болью.       Хотя больше всего запомнилась одышка, в которой Габриэль пел утомленным голосом, словно читал какую-то сломанную молитву.

…Если мне нужно пробежать десять тысяч миль до дома, Будешь ли ты там? Я предчувствую то, что случится, Я продолжаю и продолжаю улыбаться. Но я не хочу, не хочу умирать в одиночестве, Я не хочу умирать в одиночестве, Пока не пришёл мой час.*