Эгоисты

      — Затем постепенно добавляем три капли настойки чертополоха, размешивая…       Гарри честно пытался сосредоточиться на написании ингредиентов, насколько бы занудным ни был голос профессора Макремор, явно живой родственницы профессора Бинса, вступившей в должность профессора Зельеварения в этом году. Он пытался не думать, не вспоминать, не бередить память, каждый раз заходя в кабинет и смотря на стол, за которым Снейп величественно восседал последние десятки лет. Не вспоминать копну непослушных волос Гермионы, сидевшей впереди, и лишь периодически оборачивающейся проверить — насколько необратимо Гарри с Роном испортили зелье. Не думать о голубых глазах Рона, смотревших на него с упрёком, стоило ему переступить порог Норы и не броситься умолять Джинни о прощении. Гарри не считал себя виноватым. Ни за то, что не пошёл в авроры, ни за разрыв с Джинни, ни за желание вернуться в Хогвартс. Это были их жизни — их троих, они заслужили право выбора после всего, через что прошли. Гермиона уехала учиться, Рон ушёл в авроры, а Гарри… Гарри вернулся в Хогвартс и теперь был непозволительно счастлив, скучая на занятиях и слоняясь по бесчисленным коридорам, прячась от поклонников. Кажется, даже слишком счастлив.       — Измельчите мышиные хвосты, в количестве трёх штук на литр полученной жидкости, и всыпайте…       Иначе, как объяснить миру и себе, почему ему так «повезло»? Гарри склонился ещё ниже, практически касаясь отросшими волосами пергамента, и мельком посмотрел на своего соседа — как всегда, идеален. Что бы ни говорили глупые девчонки в коридорах, Гарри знал — Малфой, чёрт его возьми, идеален. Слишком, иногда, как сейчас, просто невыносимо. Когда это началось? Если бы он знал. Только смотря первого сентября на Слизеринский стол, ловя ответный взгляд из-под белёсой чёлки, у Гарри перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. В сознание понемногу, постепенно, приходило грёбаное понимание, что вот сейчас, в данную минуту, сидя среди безликой толпы в Большом Зале, и смотря в его глаза, — всё идеально. Так, как и должно быть.       — Снимите котёл с огня, не прекращая помешивать — десять раз по часовой стрелке, и три…       Это было так правильно — учиться, дружить, любить. И так невыносимо — не мочь смотреть на него хоть немного дольше, не прикоснуться. Касаться хотелось нереально, особенно сейчас, когда они вели этот вежливый нейтралитет, Гарри понял, как много раньше они касались друг друга, как часто разговаривали, как постоянно смотрели. Только вот теперь он был в паре дюймов, протяни кончики пальцев и можешь дотянуться до его руки, пробежаться по волосам, прикоснуться к лицу, забыться. Утонуть в нём, раствориться, забыть себя, его, стать чем-то средним — единым, и больше никогда не отпускать. Он тоже всегда держит руку под столом, на скамье — пишет левой, пусть так же идеально, как и правой, но рука у него всегда рядом, невыносимо нереально невозможно близко. Только дотянуться до него нельзя. Как стена, возведённая не ими, и не им рушить её, как бы они ни хотели. Видит Мерлин, Гарри хотел. Мечтал ночами, снова и снова, закрываясь пологом кровати как куполом, — и мечтал.       Только вот мечтам не суждено сбываться. Даже находясь непозволительно близко. Даже дыша в унисон. Даже, не отрываясь, смотря…