Эгоисты

      Интересно, что испытывают люди, когда наступает тот самый заветный день? Тот, которого ждешь месяцами или годами, оттачивая мастерство на малознакомых людских манекенах. Да, обретая уверенность в себе и опыт, но так и не достигая этой чертовой планки, наивно выставленной самим собой в самом начале.       В этот день Драко не чувствовал ничего особенного, так, лёгкое покалывание пальцев и привычную боль в области груди. Рука, с тонкой кистью из волос лучших магических животных, скользила по холсту в обычной манере, не останавливаясь ни на минуту — выводя на нём знакомые черты лица дюйм за дюймом.       Драко не требовались колдографии или модель — он знал каждый оттенок, каждую чёрточку этого лица. Стоило ему прикрыть глаза, и на веках был как будто отпечатанный образ Героя. Только будь дело в героическом подвиге или заслуженной славе, все было бы куда проще…       Драко не любил вспоминать войну: как и любой, кто волей судьбы был не на той стороне, или как те, кто потеряли в этих кровавых реках своих самых близких. Он мог согласиться с каждым утверждением выше или подписаться под каждым словом выводимого колдомедиками диагноза: Недееспособен. Психически нестабилен. Не контролирует магическую силу…       Сквиб.       Драко отбрасывает уже ненужный табурет и садится на пол, чтобы оказаться на нужном уровне перед своим полотном. Какая к чертям разница, есть ли в нём магия, или нет; способен он продержаться хоть день без надрезания бывшей когда-то белоснежной кожи, или снова придётся перемещаться в Сент Мунго за новой попыткой жить, состоящей из очередной стопки флаконов. Попыткой на что? Вряд ли на счастье, но Драко был бы счастлив, имея малейшую возможность колдовать, чтобы хотя бы в нужный момент пустить себе Аваду в висок.       Он оборачивается и вскользь смотрит на стены, увешанные портретами случайных прохожих напополам с эскизами Гарри. Это не первая попытка нарисовать его портрет, но Драко был уверен, что она окажется последней, ведь если не сегодня то когда?       2 мая 2002 года, а Драко Малфой всё ещё сидит в четырёх стенах, не снимая с шеи злополучный факультетский галстук, который немым укором служит куда лучше, чем тысячи шрамов на его полуголых ногах. Рука затекает, а шея уже просто отказывается разгибаться, но Драко упрямо доводит до конца непослушные пряди, и раз за разом проходится по злополучному шраму.       В голове его образы сменяются ежесекундно, а возраст Гарри скачет с первого курса до младенца с колдографии Пророка, и обратно — но никогда не пересекает границу последних дней апреля. Драко злится, когда понимает, что забывшись опустил кисть в алую краску, поддавшись подсознанию в этой бесконечной борьбе. Нет, хотя бы здесь, на полотне от бывшего врага, у Гарри Поттера не должно быть ран.       В предрассветных сумерках Драко тянется за священным флаконом и добавляет в прозрачный лак одну единственную каплю геройской крови. Словами не описать, чего ему стоило достать её, буквально выжать из вороха окровавленой одежды. Надежда плескается в глубине его глаз когда ничего не меняется, еще минута-две и можно будет сжечь эти портреты ко всем чертям… Но Гарри снова не оправдывает надежд, удивленно рассматривая Драко с подсохшего холста и периодически моргая.       Мёртв. Портреты не оживают, если маг на них жив.       Драко встаёт и идет куда-то, куда угодно, но отсюда, краем уха слыша как Гарри что-то пытается ему сказать. Это теперь не имеет значения, ничто не имеет значения. Даже нарисованный Гарри…