27 Club

Некоторые люди считают, что жизнь — это чередование белых и черных полос; другие видят её как своеобразную игру с пройденными уровнями, только без возможности сохраниться. Кто-то, может быть, думает, что жизнь — это просто этап перед чем-то большим. Безумцы. Но это их право. Донна Раш всегда представляла свою жизнь неким графиком, со взлетами и падениями, с периодами застоя или резкими скачками с вершины до дна, и обратно. Она держит примерную схему своей жизни у себя в голове, и как только случается что-нибудь значимое, влияющее на ее жизнь, она мысленно рисует у себя в голове непрерывную ломанную линию, направляя ее вверх или вниз. Вот Донна родилась, это — точка старта. Ее семья более чем благополучная — линия медленно, но верно ползет вверх. Ей семь. Отца уволили с работы, в связи с сокращением — линия опускает почти до нуля. Ей восемь. Отец начал пить, они живут за чертой бедности — линия уходит в минус. Ей десять. Что-то случилось, Донну забирают из родного дома — линия достигает самой нижней точки в ее жизни. Хотя Донна не знает, когда же ломанная достигла своего отрицательного апогея — тогда или сейчас? Она думает, что эти две точки имеют почти идентичные координаты на ее жизненном графике. Но тогда ситуация смогла измениться. Донна не уверена, возможно ли такое сейчас. Ей четырнадцать. Она уже три с половиной года живет у своей тети — линия выровнялась и поднялась чуть выше над нулем. Ей семнадцать. Донна оканчивает школу с хорошим средним баллом и поступает в престижный колледж в Калифорнии — линия поднимается выше. Ей девятнадцать. На одной из сестринских вечеринок она встречает его, Дональда — линия продолжает курс наверх. Ей двадцать один. Они встречаются уже полтора года и собираются пожениться. Донна беременна, ей пришлось бросить колледж, но это не важно, ведь он всегда, всегда будет рядом. Жизнь не может быть лучше — линия стремительно растет с каждым днем. Ей двадцать один. У них рождается сын, Джерард. Донна счастлива — линия запредельно высоко. Она очень сильно хочет знать, что же пошло не так. Она думала, что нашла свое, может, и обывательское, но настоящее счастье. Донна считала, что ему тоже хорошо в семье. Она думала, что он тоже счастлив. Ей двадцать семь. Дональд не приходит ночевать домой. Он не отвечает на звонки и сообщения — линия чуть косит вниз. Ей двадцать семь. Дональд возвращается утром. Донна вздыхает с облегчением; она хочет спросить что случилось, но муж молчит — линия держится на одном уровне. Ей двадцать семь. Донна на грани: она кричит, плачет, умоляет. Дональд молчит — линия падает. Ей двадцать семь. Дональд объявляет, что у него есть другая — линия резко уходит к нулю. Ей двадцать семь. Донна плачет, пока муж собирает вещи. С каждым болезненным стоном, вырывающимся из ее груди, линия жизненного графика падает еще ниже. Она чувствует, как сердце распадается на маленькие куски раскаленного металла, которые, кажется, сейчас сломают ей ребра. Донна слышит хлопок закрывающейся двери и падает на стол. Она бросила ради него колледж и всех подруг, рассорилась с любимой тетей и оборвала все связи с родственниками, ведь они ему не нравились. Она родила сына, положив на алтарь собственную свободу и здоровье. Она прощала ему все синяки и царапины, все рубцы на сердце из-за сказанных слов, потому что она любит. Безумно любит его. — Мама? Топот маленьких ножек, спускающихся по лестнице. Донна наспех вытирает глаза подолом платья, хотя слезы продолжают течь. — Мамочка? Маленький Джерард вбегает на кухню. Увидев Донну, он замирает на месте, растерянным взглядом осматривая мать. — Приве-е-ет, мышонок. Джерард пугается хриплого и слабого голоса матери. — Мама, — слезливо просит он, забираясь к Донне на колени и обнимая ее за шею. — Мамочка, не плачь. — Ох, милый, — Донна ласково гладит руками маленькую спинку. — Я не буду больше. — Правда? — спрашивает Джерард, отстраняясь и заглядывая в глаза маме. — Обещаешь? — Обещаю, — отвечает Донна, рассматривая своего сына. У него глаза Дональда. Донна больше не чувствует в этом факте ничего хорошего. Донна ничего теперь больше не чувствует, кроме одного — она должна защитить сына. Единственное, что у нее осталось. Ей было двадцать семь, когда ее линия жизни ушла далеко в минус и больше никогда не поднималась. Она прервалась на этом моменте.