27 Club

В доме Донны нет телевизора. Так же здесь нет стиральной машины, или, может быть, тостера. Это не важно. Они тут не нужны. Зато здесь есть куклы. Много кукол. Много фарфоровых кукол. Донна к ним неровно дышит с самого детства. У ее матери были такие. Сидели на полке в серванте и смотрели на нее своими стеклянными глазами. Ей запрещалось играть с ними. Не только ей, никому не было позволено брать кукол. «Потому что они хрупкие», — отвечала ей мама на все вопросы. Донна тогда злилась. Зачем тогда нужны эти куклы если с ними нельзя даже поиграть? «Для красоты», — ну, конечно. Донне только и оставалось, что любоваться ими издалека. В своей голове она придумывала для каждой куклы имя, историю, даже взгляды на жизнь. Вот, например, эта кукла с краю, в розовом ситцевом платье, попала сюда из рук кровожадного маньяка, потому что на ее нежных фарфоровых ручках остались синяки, подтеки неровной покраски. Её зовут Мария, и она всегда смотрит в пол. Другая, которая сидит рядом с ней, кукла Бриттани жила с сумасшедшей сестрой (поразительно похожей на сестру Донны — просто совпадение), которая однажды ночью, в бреду, обрезала ей волосы и сожгла их. Бриттани вынуждена постоянно носить шляпы, чтобы хоть как-то отвлечь внимания от своей безобразной прически. У Донны есть история для каждой куклы. Иногда какие-то фрагменты их жизней сменяются другими, иногда их жизнь полностью переписывается, но одно остается неизменным — никто из них не попал сюда от большого счастья. Донна любит их, но не смеет касаться. Она не хочет сделать им еще хуже. Благодаря куклам Донна вынесла самый главный жизненный урок: если хочешь защитить что-то, спасти, ограничить от опасного влияния — сделай это хрупким. «Люди не трогают хрупкие вещи, боясь навредить им», — думает Донна, протирая пыль с кукол на подоконнике. Она осторожно подносит руку к голове одной из них и аккуратно накручивает прядь белых синтетических волос на палец. «Подумать только», — Донна отпускает прядь, поправляя синее платьице на кукле, — «одно мое неловкое движение и она канет в лету». Есть в этом что-то романтичное. — Мам? Рука дергается. Донна успевает рывком убрать ее от куклы. Она поворачивается, натягивая улыбку на свое иссохшее лицо. —Да, милый? — Я хочу есть. Донна вздыхает. Джерард, которому на днях стукнуло тринадцать, стоит в дверях гостиной, переступая с ноги на ногу. Он не выглядит на свой возраст — он такой худой, что ему и десяти не дашь. — Ты же знаешь, мышонок, мне нечего тебе предложить. — Да-а, но я… Ты знаешь Джексона? Джексон Рид, он живет по соседству и ходит со мной в школу, ты видела его пару раз, наверно, его мама еще в больнице- — Рид? — прерывает его Донна. — А что такое? Она знает семью Рид, вечно улыбающиеся голодными улыбками и жадными глазами маньяки, пытающиеся забрать у нее сына. Она ненавидит их. — Ну, его родители устраивают барбекю, и я подумал- — Исключено. — Но почему-у-у? Джерард начинает скулить. Его молящие глаза сейчас особенно напоминают ей глаза его отца. Донна вынуждена отвернуться обратно к куклам. Ей жалко сына, но она делает все, чтобы защитить его. В будущем он скажет ей спасибо, она уверена. Донна возвращается к уборке, стараясь унять нервную дрожь в руках. — Ма-ам, ну пожалуйста, — стонет сзади Джерард, чуть подпрыгивая на месте от переизбытка эмоций. Донна молчит. — Они сказали, что ты можешь пойти со мной. — Нет, Джерард. По щекам Джерарда катятся слезы обиды. Он вытирает их рукавом растянутой кофты, громко всхлипывая. Сейчас он выглядит особенно жалко. — Почему ты никуда меня не отпускаешь? Донна не отвечает. — Других детей их родители отпускают! Почему я не могу пойти туда? Чем я хуже? — Мы говорили об этом, Джерард. Джерард громко стонет. Он опирается дрожащим плечом о дверной косяк и продолжает тереть глаза пальцами, закатав перед этим рукава. Его тонкие руки сплошь покрыты синяками и ссадинами. Половина из них это реакция ослабленного организма на любое касание с реальностью, другая — следы того, как Джерарда не любят в школе. Однажды он упал в обморок на уроке физкультуры. Учителя заинтересовались жизнью мальчика в семье. Донна почувствовала опасность и их холодильник в кой-то веки оказался заполненным даже на половину. Но это вскоре прекратилось, после того как она заметила склонность сына к полноте. Учителя уже и забыли об этом инциденте, но зато не забыли дети, с которыми Джерард учится. Помимо телесных увечий, у него есть парочка в душе. Одно из них, самое глубокое, оставлено самым близким человеком. — Ты меня не любишь, — говорит Джерард, глазами прожигая дыру в спине матери. — Не говори так. — Но это правда! Обида сменяется злостью. Джерард тяжело дышит — его и без того уставшее тело тяжело справляется с нестабильными эмоциями. Голова болит от нескончаемых слез, а горло ноет. — Ты знаешь, что нет, мышонок. В груди горячо болит. Голос Джерарда охрип, но он тихо отвечает: — Я тебя точно не люблю. Донна слышит. Это разбивает ей сердце. Ее плечи опадают, она оборачивается и неверяще смотрит на сына. Она всеми силами пытается защитить его, а он смеет говорить такие вещи. — Вот как, — говорит она, подходя к дивану и обессиленно опускаясь на него. — Да, — отвечает Джерард, скрещивая руки на груди. Он жалеет, что сказал это, но старается звучать уверенно. — Я даю тебе все, что в моих силах. Я забочусь о тебе, ставя твои интересы выше своих. И после этого ты смеешь говорить подобное? — Я не- — Какой ты после этого сын? Джерарду становится совестно. — Мам, я не хотел- — Кроме тебя, у меня никого нет. Ты единственная причина, по которой я до сих пор жива. И раз ты заявляешь такое, я думаю, мне больше нет смысла- — Мам, не надо! — Джерард снова плачет, но уже не за себя, а за маму. Он бежит к ней и бросается обнимать, тихо рыдая ей в плечо. — Разве не так? — спрашивает Донна. — Нет, мамочка, прости меня, — мычит Джерард; его слезы оставляют два мокрых пятна на кофте матери. — Я люблю тебя, правда. — Я не злюсь на тебя, мышонок, — отвечает Донна, сжимая своими пальцами ладони сына. — Но ты должен понять, что я хочу для тебя только хорошего. — Я понимаю, мама, понимаю. Они продолжают сидеть так какое-то время. Джерард плачет, уже сам не зная отчего, а Донна думает. Она думает о будущем, о своем сыне. Если Джерард уже сейчас начинает бунтовать против матери, пусть пока и не очень осознанно, то что же будет дальше? Донна не хочет, чтобы её маленький мышонок взрослел. Только слепой не заметит симпатичной мордашки маленького Джерарда. Донну радовал этот факт, но вместе с тем и пугал. «Люди любят смотреть на красивые вещи», — думала она, — «но больше того любят их трогать». Она не хочет, чтобы его сына кто-то трогал, но не знает как это предотвратить. Джерард засыпает на ее руках, пока она гладит его по волосам. Донна смотрит на него, еле сдерживая слезы. Она что-нибудь обязательно придумает.