Поздно

Спустя не один десяток лет Итачи, вспоминая этот день, понял, что именно с него все и началось. Если бы его не было, не было бы ничего, и это ничего, возможно, было бы самым ужасным в его жизни. То утро было теплое и солнечное. За день перед ним лил холодный дождь, как и за два дня перед ним, как и всю неделю, но Куренай еще вечером сказала, что сегодня будет отличная погода: небо рассеялось уже ближе к полуночи. Микото еще с ночи, когда небо стало ясным и холодным, начала страдать от беспощадной мигрени, которая усиливалась у нее с каждым годом. Итачи до сих пор помнил, что особенно она мучила ее в ясные дни, а дождь и его стук, наоборот, успокаивали и лечили неприятный стук в голове. В то утро Микото сидела в глубоком кресле в легком утреннем халате белого цвета, даже не переодевшись и не причесавшись, растрепанная, уставшая, и обмахивалась большим синим веером, краем глаза наблюдая за тем, как старательно занимается каллиграфией Итачи. Он помнил, что в тот день ему было шесть лет, и он вернулся из города всего лишь год назад после двух лет жизни у гувернантки. Микото, несмотря на внешнее спокойствие, с трудом мирилась с тем, что ее сын воспитывался и в дальнейшем будет воспитываться не с ней, но Шисуи твердо настаивал на том, что образование с детства — вещь, необходимая каждому, и каждый, кто действительно любит своего ребенка, пожертвует общением с ним ради образования. Итачи не возражал; он, не по годам серьезный и усердный, рано обнаружил в себе тягу к учебе и воспринимал все, что с ним происходило, как должное: с пониманием, с трудолюбием и со спокойствием. Их маленькое поместье, в котором в тот день жил Итачи, располагалось на окраине небольшого города вдали от шумных автострад и пыльных мегаполисов. Оно было тихим и старым, со двора его окружал сад со сливами, за которым виднелся лес, а дальше по шоссе в получасе ходьбы от дома раскинулась одна из деревень округи. Семья Итачи, несмотря на свое богатство, жила скромно и уединенно, почти в затворничестве в своем поместье на окраине небольшого провинциального города, куда никогда не приезжали гости, где никогда не было лишних людей, где никогда не было слышно ничего, кроме шелеста деревьев бескрайнего леса и ударов дождя. Когда Микото попросила принести ей стакан воды, Куренай протирала чайный столик. Она была кухаркой и одной из тех немногих, кто работал в поместье. Кроме нее с ней жил ее муж Фугаку, приходящийся дальним родственником хозяину, и садовник-вдовец с сыном Дейдарой. Отряхнув руки и посмотрев на болезненно бледную Микото, Куренай кивнула и сказала, что принесет ей стакан воды с медом и лимоном. Итачи, на секунду прервавшись от своего занятия, исподлобья, внимательно, но в то же время украдкой взглянул на Куренай. Он молчал, продолжая сжимать кисть в руках, а потом, когда его взгляд перехватили, смущенно отвернулся, усерднее принимаясь за работу, но по его глазам Куренай успела прочитать так и не озвученную просьбу. — Хочешь поиграть с Саске? — догадалась она. Итачи поднял голову. Он снова смотрел внимательно и пытливо, как будто обдумывал свой ответ. Но тот и так был известен: Итачи всего лишь боролся со своим смущением от того, что его так просто раскрыли. — Вы будете его кормить? — не по годам серьезным тоном поинтересовался он. Куренай усмехнулась: ее всегда удивлял этот взрослый, сдержанный ребенок. Итачи был особенным, странным мальчиком, который, казалось, знал и понимал больше, чем подозревали окружающие: в его глазах постоянно горели недетский ум и тонкое понимание. Но он всегда молчал, всегда был в себе, поэтому никто не мог сказать точно, что спрятано за зеркалом его глаз. А Итачи, в свою очередь, никогда не делился своими мыслями. — Да, время завтрака, не так ли? — спокойно улыбнулась Куренай. Итачи посмотрел на свою мать. Он знал, что ему никогда ничего не запрещали, потому что он не делал того, что было нельзя, но он всегда ждал разрешения родителей, чтобы совершить тот или иной поступок. А тем более сейчас, когда Итачи был занят учебой. — Мама, можно мне идти? — спросил он, вставая с пола и испытующе смотря своими темными и спокойными глазами на мать. Микото кивнула, пытаясь выдавить на губах усталую улыбку. Но на этот раз у нее это не получилось: головная боль мучила ее слишком сильно. — Конечно. Перед тем как уйти, Итачи осторожно собрал на столе все свои письменные принадлежности, оставляя за собой полный порядок. Длинная челка спрятала его глаза. — Я готов, — внезапно Итачи тепло улыбнулся и отправился к ожидавшей его на пороге комнаты Куренай. Микото рассеянно посмотрела вслед своему ребенку. Итачи был всегда сам по себе: учился один, читал один, играл один. Он никогда не изъявлял желания общаться ни с родителями — тех он почти не помнил, ни со сверстниками — те же считали его слишком странным. Итачи был сам по себе, но тем не менее он был чутким, добрым и тонко чувствующим ребенком, и поэтому он так же тянулся к другому чистому ребенку — к Саске. Хотя, наверное, дело не в этом, а в том, что Итачи нашел в этом ребенке то, что ожидал найти в своем мертворожденном младшем брате, но об этом никто в доме старался не думать и тем более не говорить. *** Куренай переехала сюда одним дождливым утром, в красном платье выходя из такси с месячным младенцем на руках. Она не жила здесь, в отличие от мужа, она любила города и шумные квартиры в многоэтажных домах, и никогда прежде не работала кухаркой, она вообще никогда до этого не работала серьезно, но почти сельская жизнь в тишине ей внезапно полюбилась, и Куренай быстро научилась пользоваться своими бытовыми навыками для работы в поместье. Саске был ее первым и единственным сыном, после рождения которого у Куренай укрепилась привычка выпивать по вечерам. Она делала это в свое удовольствие, не злоупотребляя вином и чаще даже предпочитая пиво или сидр, хотя до появления Саске часто позволяла себе крепко выпить. Сейчас, скорее, для нее это был отдых от трудного дня, который становился еще труднее из-за забот о своем любимом и единственном сыне. — Он странный, — сказал Итачи, пытливо разглядывая Саске, как будто видел его впервые, но впервые он увидел его в тот самый дождливый день, когда из окна наблюдал за тем, как из такси выходит Куренай в красном платье, а ее муж заносил домой ее вещи. Итачи стоял рядом с Саске, но в то же время на небольшом расстоянии, как будто намеренно держал дистанцию, и руки его были сжаты у него за спиной. Саске тем временем измазался в своей еде и теперь лез рукой в тарелку. Итачи это почему-то смешило, но он только открыто улыбался, сдерживая себя. — Он обычный ребенок, — удивленно ответила Куренай, на секунду перестав кормить сына. Она была все так же красива и молода, как до переезда сюда, когда жила в городе, в свое удовольствие выращивая на балконе небольшой квартиры красные маки: она так же красилась по утрам — тенями, помадой, тушью, так же причесывалась, так же ухаживала за собой, не обращая внимания на то, что она простая кухарка. — Он очень глупый, — возразил Итачи, серьезно смотря в глаза Куренай. А Саске, игнорируя всех вокруг, отворачивался от еды, упрямо ударяя руками по столу: он не хотел есть и злился, когда ему настойчиво давали очередную ложку. — Он еще маленький. Мы все были такими. Даже госпожа Микото и я. И ты. О, Господи! Саске все-таки скинул со стола свою тарелку. Напуганный громким стуком, он растерянно смотрел то на мать, то на Итачи, который ему снисходительно улыбался, стоя все так же поодаль. — Что за ребенок, — с укоризной выдавила Куренай, вытаскивая сына из-за стола: последний был катастрофически испачкан. Саске притих и выглядел виноватым, как будто понимал, сколько хлопот доставил всем вокруг. С рук матери он, наконец, начал смотреть на Итачи, и тот не переставал улыбаться в ответ, одновременно с этим испытывая странное неуютное чувство от прямого и пристального взгляда темных и внимательных глаз Саске. — Присмотришь за ним, пока я уберусь? — попросила Куренай. Итачи кивнул. — Да. Он кое-как взял Саске из рук его матери — тот не сопротивлялся, но он был тяжелым и ужасно теплым, почти горячим. Он пах кашей и молоком, а еще чем-то нежным, детским, мягким. Итачи осторожно, медленным шагом, едва удерживая ребенка на своих еще слабых руках, дошел до гостиной. С облегчением опустив Саске на ковер, он присел рядом на диван, просто и как будто послушно сложив руки на острых, худых коленях и безотрывно наблюдая за тем, как ползал по полу этот глупый и теплый ребенок с запахом молока и младенчества. Саске был обычным ребенком. Он забавлял Итачи своей непосредственностью и казался ему милым, простым, чистым и искренним, хотя часто его неожиданно прямой, пристальный и почти неприятный взгляд сбивал с толку. Но Итачи знал, что его младший брат был бы лучше. Он был бы лучше хотя бы потому, что он был бы его братом, а не чужим ребенком, чужим мальчиком, с которым он не может постоянно находиться, играть, у которого есть своя семья и, возможно, у которого когда-то появятся свои братья или сестры. Итачи не имеет права быть в его жизни, а Саске никогда не заменит его так и не родившегося брата. Хотя, наверное, он переехал сюда с матерью именно по этой причине: Итачи жалели и пытались восполнить то, чего он желал и не мог получить, и он это знал, хотя это понимание приносило ему едва ли не горькую досаду. Саске — чужой. Хоть Итачи и нравился этот ребенок, но он — чужой и никогда не станет своим. Об этом надо постоянно помнить. Именно это понимание заставляло Итачи издали наблюдать за Саске. Они чужие, и когда Итачи уедет учиться, Саске вырастет, начнет жить своей жизнью и никогда не вспомнит его, а привязываться и жить с ним в сердце Итачи не хотел: не надо, они чужие друг другу. Саске занимался на полу своими делами, откровенно игнорируя такого же чужого ему Итачи и его переживания. Даже когда его подняли с пола и усадили на диван, он, начав там ползать, не обращал абсолютно никакого внимания на того, кто находился рядом с ним. Глупый ребенок. Маленький и глупый. Не скрывающий ничего. Что с него взять, думал Итачи, что взять с меня. — Нельзя, — прошептал он, когда Саске приблизился к краю дивана: ему не нравилось то, куда его посадили, и он, как всегда упрямый, желал добиться своего. Итачи мягко и осторожно перехватил его мягкие и по-детски полные руки и придвинулся ближе, неловко и скованно придерживая Саске, как будто не имел права касаться его. Тот, посмотрев на Итачи, опасливо замер, но тут же через несколько секунд потянулся к пуговице на чужой рубашке, взялся за нее своими пухлыми пальцами и как-то криво, но открыто улыбнулся, поднимая голову и заглядывая в чужие темные глаза, как будто в настойчивом поиске, почти в требовании ответной улыбки. В Итачи что-то болезненно сжалось, кольнуло где-то в груди, в ее середине, под ребрами, и он так же неловко улыбнулся в ответ, понимая, что даже если захочет, не уберет с Саске рук. Саске не его младший брат, они чужие, но для Итачи он уже был близким и важным, он уже вцепился в его нутро своим прямым, пристальным взглядом, и Итачи будет невыносимо грустно расстаться с ним, с тем, кто не вспомнит ни этого дня, ни его самого никогда. Саске быстро утомился и в итоге заснул, потому что ему было все равно, что сулит ему будущее: для него не существовало ничего, кроме настоящего, и он был счастливым в этом детском неведении. Итачи, всматриваясь в его безмятежное лицо, чувствовал только колючую тоску. Он не мог понять, почему ему так грустно, но это было так. — Вы тут? — Куренай, вытирая руки о фартук, невесомыми шагами подошла к Итачи. Тот ненароком вздрогнул и поднял свое растерянное лицо: задумавшись, он не услышал, что к нему подошли. Итачи скользнул взглядом по Куренай и снова опустил голову, грустно и одновременно с этим ласково улыбаясь. — Он спит. — Я его уложу. Саске снова подняли на руки, и он сонно сидел у своей матери, уткнувшись в ее плечо носом. Итачи с нарастающим чувством пустоты и тоски смотрел на него, ощущая, что не может пошевелить и пальцем, не может издать и звука в этом душившим его параличе. Он все смотрел и смотрел, чувствуя, что вот-вот и случится что-то страшное. С ним самим случится что-то страшное. Но что — Итачи не знал. Куренай, с нескрываемой жалостью и пониманием смотря в его растерянное лицо, вдруг сказала, как будто все поняла, прочитала по этим взрослым и печальным глазам: — Я позову тебя, когда он проснется. Затем она пошла к себе, что-то тихо напевая своим низким, мягким голосом сыну. А Итачи так и остался неподвижно сидеть на диване. Схвативший его за горло паралич наконец-то разжал свои пальцы. Итачи подогнул под себя ноги, хмурясь. Он не знал, почему ему так тоскливо, отчаянно грустно, но он чувствовал, что-то ужасное, что подкрадывается к нему с удушьем, было горькими детскими слезами. У него нет и никогда не будет брата, которого он так хотел, который стал бы его первым другом. У него нет Саске, потому что он чужой и потому что самому Саске он не нужен. У него никого и ничего нет, кроме этой тоски. Итачи казалось, что вот-вот он зажмет нос рукой, чтобы подавить в себе горький и отчаянный комок, который продолжал сжимать его легкие и горло, но в это время в гостиную вошел отец, и Итачи туго сглотнул слюну, пытаясь выглядеть как обычно. Ведь все было как обычно. — Чем занят? — Шисуи подсел рядом, дотронувшись до плеча сына. Тот поднял на него глаза. Прошло некоторое время, прежде чем он смог что-либо произнести твердым голосом. — Почему вы с мамой не заведете еще ребенка? — внезапно сказал Итачи, заглядывая отцу в глаза. Шисуи вздохнул: да, не зря его насторожил этот взгляд. — Прости, нам нельзя. — Почему? — Твоя мама больше не может иметь детей. Итачи опустил голову вниз, но продолжал казаться спокойным. Шисуи попытался улыбнуться и погладил сына по голове. Он долго молчал, хотя понимал, что должен немедленно найти для сына правильные слова, но не мог, потому что не знал, что ему сказать. — У Куренай очень милый сын, — твердо сказал Шисуи, наконец-то найдя, как ему казалось, нужные слова. — Или он тебе не нравится? Итачи поднял вверх свое лицо. Да, он так и знал. В тот день Куренай приехала в красном платье с сыном на руках, чтобы создать очередную иллюзию того, чего никогда не будет, но на Итачи это не действовало. — Нравится, — бесстрастно ответил он. — Но он — не мой брат. Он никогда не будет моим братом. На это Шисуи ничего не смог возразить, хотя, возможно, должен был, но Итачи был прав, и они оба это прекрасно понимали. Но тем не менее он ободряюще похлопал сына по спине и тепло улыбнулся ему, пытаясь рассеять его грусть. — В жизни бывает всякое. Не расстраивайся. У тебя нет брата, но, возможно, у тебя будет много друзей, которые заменят тебе сестер и братьев. Вот-вот ты уедешь в школу в столицу, потом поступишь в университет и найдешь себе много друзей. Итачи не выглядел радостным или воодушевленным, или даже просто-напросто согласным, но промолчал. Через минуту он спросил: — Вы будете приезжать? — Конечно. На каникулах будем ездить на побережье. Итачи снова помолчал, как будто что-то обдумывал и решал про себя, а потом тихо поинтересовался: — А Саске будет приезжать? — Не думаю, — уклончиво ответил Шисуи, чувствуя себя неловко под внимательным и прощупывающим его взглядом Итачи, перед которым бесполезно лгать. — Ему тоже нужно будет учиться. Пойдем, не надо сидеть одному. Итачи кивнул и встал с дивана. Он знал, что его отец во всем прав, но по дороге в его кабинет он только и думал о том, что никогда не найдет себе друзей, а один из тех, кто мог бы им стать, останется здесь, а другой — давно спит под землей. Да, все началось определенно с этого дня. В этот день Итачи впервые ощутил дыхание призрака, который будет жить с ним не один десяток лет.