Поздно

Апрель был холодным. Солнце уже давно не светило по-зимнему, наверное, еще с февраля. Оно грело все сильнее, асфальт давно был сухим, и даже начала цвести сакура, но ветер все еще был северным, холодным, почти ледяным. Рядом с домом, где жил Итачи, работало кафе; даже в нем еще не решались выносить столики на улицу. Уже вечерело, и внизу, у дверей кафе, собирались люди: школьники, молодые пары, мужские компании, женщины с подругами. На улице было шумно: гремели машины, кричали люди, сияли экраны — жизнь продолжала кипеть так же, как и при свете солнца. Итачи стоял на балконе своей квартиры и курил, кутаясь в растянутую трикотажную кофту — это чудо, что он про нее вспомнил и нашел — и переступая с ноги на ногу на холодном полу: ему не было холодно, он только что выпил бутылку темного пива. Кажется, эту кофту я купил на свою первую стипендию, на практически первые деньги, заработанные мной самим, самому себе рассказывал Итачи. В этот же день я пролил на нее стакан с соком, а оставшийся вечер отстирывал оранжевое пятно. Небо постепенно белело и мягко гасло на западе, день переходил в ночь, а жизнь там, внизу, под балконом, продолжала греметь как будто еще сильнее. Итачи никак не мог привыкнуть к шуму столицы после стольких лет жизни в поместье за городом, а когда-то у него не получалось привыкнуть к его мертвой тишине. Он потушил сигарету о поручень и, наконец, вышел с балкона, плотно закрывая его дверь и задергивая толстую штору: он не хотел, чтобы шум и свет с улицы доставали его здесь. Как же они раздражают, злился Голос. Бесят, бесят, бесят, они же бесят тебя так же как и меня, Итачи? Но Итачи молчал в ответ. С переезда прошла уже неделя, а по квартире все еще стояли разбросанные то тут, то там коробки с вещами: больше половины из них так и стояли не распакованные. Мебели было мало, ни обоев, ни краски, ни картин, ни ковров, ни цветов — практически ничего, впрочем, Итачи было все равно, главное, что на окнах плотные серо-синие шторы. Какая разница, будешь ты жить в белых стенах или в серых, не понимал Голос. Никакой, равнодушно отвечал Итачи. Когда он сел на диван, взяв в руки ноутбук, часы на экране показывали половину девятого вечера. Снизу все еще доносился веселый шум улицы, тихий, но все еще бушующий, однако Итачи казалось, что он был глух: звуки жизни никак не могли коснуться его сердца. Они не раздражали его, как раздражал чужой голос бессонницы в нем, не злили, не привлекали. Они просто не касались его. Они вне тебя, а я — в тебе, смеялся Голос. Замолчи, бессильно просил Итачи уже который день, месяц, год, но то, что смотрело на него со всех сторон, только смеялось над его словами. Итачи всегда считал себя сильным человеком, способным проглотить все трудности жизни, продолжить жить с ними и справиться с ними. Впрочем, он так и жил с детства: ему всегда приходилось влачить все свои проблемы на собственных плечах ради определенной цели. Итачи думал, что и в этот раз у него все получится. Только ты точно спятил после четырех с половиной лет, Итачи, ты просто спятил, фыркнул Голос. Что ты делал столько времени, напомнить, что? Я провел их в постоянном сборе информации о своем призраке и говорил с тобой и с ним, отвечал Итачи, смотря на экран ноутбука. Но призраков ведь нет. Их нет и искать их — превращать свою жизнь в такой же фантом. Но Итачи было все равно, когда он поддался этому порыву, в тот момент он ничего не мог сделать — Голос уговорил его ничего не делать. Наверное, Итачи и сам превратился в призрака. Ведь именно поэтому голос с кафе внизу проходит через него как сквозь пустое место. Спятившее пустое место, поправил Голос. Потому что только спятивший будет трястись над призраками, когда у них есть реальные тела. Потому что только спятивший будет слышать меня и отвечать мне. Только ты будешь прятаться за шторами от самого себя. Псих! Да, псих, Итачи не отрицал. Наверное, именно потому, что на фоне криков чужого голоса в себе он не искал настоящего Саске, Саске из плоти и крови с прямым взглядом. Даже не пытался. Даже не думал об этом. Хотя всегда знал, где его найти, как его найти, особенно сейчас, когда Итачи тоже переехал в столицу. Сначала он жил точно так, как жил до встречи с Саске: помогал отцу, осваивался в его работе, проводил время с книгами и ноутбуком, курил в одиночестве, иногда даже под музыку, чего никогда не делал раньше. Не больше, не меньше. Не плохо, не хорошо. Только в тот день, когда спустя полгода после того, как Саске уехал из поместья, он случайно нашел в какой-то газете крошечную заметку о нем, то понял, насколько опустошен и разбит. В тот день призрак окончательно вытащил из него все, что еще могло заставлять Итачи жить по-прежнему, и безвозвратно забрал его в свой мертвый мир — в мир несуществующих чудовищ и Голоса. Саске работал, его картины показывали на многих выставках, он часто ездил по миру, хотя далеко не был знаменитостью, про его работы писали редко и только в узких колонках о современном искусстве, расположенных в нижнем правом углу газет — все это Итачи узнавал из редких новостей, которые после того дня стал специально собирать: маниакально, тщательно, стараясь не упустить ни единого кусочка своего призрака. Он вырезал из газет любые заметки про Саске, распечатывал любые объявления о выставках, где он участвовал; подчеркивал особенно важные моменты в них, обводил черной ручкой имя Саске; включал музыку, которую любил его младший брат, варил кофе, который любил его младший брат, клеил вырезки в свой ежедневник с кожаной обложкой — подарок отца на двадцать первый день рождения. Подписывал под каждой дату печати, черкал рядом пару строчек о погоде и своем самочувствии, о том, что кричал ему в этот момент издевающийся Голос, который стал преследовать Итачи уже не только во время бессонниц. В эти моменты Итачи чувствовал себя сумасшедшим, полным идиотом, маньяком, психом, но отчасти так оно и было. Саске был прав тогда: жизнь Итачи превратилась в ад. В этом аду не было ничего, кроме призрака. Он был не тем, что в детстве, теплым и согревающим. Он испытывал злость и ненависть к Итачи, грыз его, обвинял во всех бедах, унижал, кричал и бился в его голове вместе с Голосом. Он душил Итачи, сидел у него за спиной и стискивал его грудь так, что иногда не удалось дышать. Этот призрак завладел голосом его бессонницы и теперь говорил за него — говорил голосом Саске, голосом злым, готовым сорваться на крик, ненавидящим голосом. Он жил за Итачи, вместо него как вторая личность, он не давал никому и ничему дотронуться до Итачи, подчинил его себе, а тот молчал и потакал своему сумасшествию, не зная, бороться ли с ним или оставить все как есть, а в это время такое промедление равнялось смерти. Ведь Итачи и так жил долгие годы до этого бок о бок с чужим мальчиком, видимом и слышимом им одним? Но сейчас это было особенно невыносимо. Сейчас чужой-мальчик-призрак ненавидел и мучил его, и Итачи ненавидел его в ответ. Итачи тщательно скрывал ад в себе, не желая, чтобы об этом кто-то узнал: наверное, где-то в глубине души он даже чудовищно боялся, что тогда его уничтожат, и у Итачи ничего не останется, ни малейшей иллюзии присутствия настоящего Саске рядом с ним, даже такого неприятного. Он прожил эти четыре года, наблюдая за ним издалека, и был счастлив даже такой возможности присутствия призрака своего младшего брата в жизни. Но так не может продолжаться дальше. Потакать этому чудовищу внутри — убить себя. Итачи по-прежнему думал, что справится со своими воспоминаниями, а тем более чувствами и эмоциями, как делал это всегда. Он спорил с Голосом и уговаривал его — нет, не себя, а его — тем, что Саске теперь всем обеспечен и живет в свое удовольствие — разве он не должен радоваться тому? Он уговаривал Голос тем, что произошедшее не лишило Саске воли к жизни, не заставило его ненавидеть все вокруг и не доверять ничему: нет, он жил, казалось, назло всем — разве Итачи не должен радоваться тому? Он радовался. Искренне, от всего сердца от всей души. Тогда что его мучает? Что держит призрака около него? То, что у Итачи не осталось в жизни ничего, кроме этого? Ничего, что могло его поддерживать и греть изнутри? Даже ты не испытываешь к себе ничего, кроме разочарования и жалости, говорил Голос, голос Саске. Ты боишься взглянуть самому себе в лицо, поэтому цепляешься за то, чего нет. Если бы ты был достаточно сильным, то не сбегал бы в мир мертвых. Ты просто слаб. Жалок. Труслив. Ты говоришь со мной, а не с людьми. Ты был всегда со мной, а не с одноклассниками и глупыми товарищами из университета. Итачи снова посмотрел на экран ноутбука. «Двенадцатого апреля в одиннадцать часов утра в столице в Музее мирового искусства состоится крупнейшая выставка, посвященная городским пейзажам. Ее посетят самые видные деятели западного искусства. Мы будем рады видеть вас на нашей выставке!». Тебя будут рады видеть, ты слышал, нет, ты слышал, смеялся Голос. Конечно же, тебя не рады будут видеть, кому ты там сдался! Итачи ему больше не отвечал. Он наизусть знал эту заметку, как и десяток других, наизусть знал имена тех, чьи картины будут там. Конечно, там было имя Саске, иначе бы он не выучил ее наизусть. Сколько таких заметок пропустил Итачи, так и не пойдя ни на одну выставку? Сколько раз у него была возможность поехать хоть на одну из них? Зачем он целый месяц смотрит на эту заметку, хотя знает, что никогда не пойдет на выставку, не сможет, не заставит себя сделать это? Зачем он закрепил эту заметку, и каждый раз, когда он включал браузер, ему на глаза попадалось имя Саске? Зачем? Зачем, скажи, спрашивал Голос. Итачи не знал. Что-то в нем заставляло его судорожно цепляться за призрак, который убивал его. А что-то другое заставляло его бежать, спасаться бегством от одной мысли снова остаться наедине со своим ненавистным фантомом, ведь это неправильно. Неправильно вырезать заметки из газет. Неправильно учить их наизусть под ту музыку, что любил слушать Саске. Неправильно клеить их в свой ежедневник, раздутый от их обилия. Неправильно перечитывать их на досуге, как будто они помогут заснуть. Неправильно есть, что любил Саске, пить, что любил он, не есть по утрам как он, презирать рыбу как он. Неправильно носить одежду, которую предпочитал он. Неправильно потакать тому, чего нет. Неправильно потакать Голосу, с которым Итачи спорил днями и ночами. Но что тогда делать? Лучше давай вспомнил ту песню, которая играла в том дешевом супермаркете на последней станции метро на прошлой неделе, когда ты покупал рукколу, ну давай же, ты знаешь, о чем я, предложил Голос. Помнишь припев? А я помню. Они пели о том, что парень так жалок, что его путают с девчонкой. Это же про тебя, Итачи! Никто не знает, но я знаю, и руккола тоже знала. Замолчи, ответил Итачи. Мы знаем, что за твоим лицом. Мы с Саске знаем, что ты ничтожество, шептал Голос. Ты сходишь с ума. С ума, ты сходишь с ума, Итачи! Итачи потянулся за пачкой сигарет, но вдруг ощутил, что его тошнит. Тошнит от всего: от подвешенного состояния, в котором он живет столько лет; от шума улицы внизу, частью которого он никогда не станет; от этого проклятого объявления; от ощущения опустошенности, усталости и бессилия; от самого себя и от имени Саске. Почему он не может жить дальше, как живет Саске? Почему призрак по-прежнему держит его за горло, не давая вздохнуть, не давая открыть глаз и оглянуться вокруг? Что ему сделать, чтобы это прекратилось? Выход был. Один, и никто не был уверен, ни Итачи, ни призрак, что это не сделает все лишь только хуже. Итачи должен увидеть этот фантом наяву и по-хорошему распрощаться с ним: ведь история с Саске не закончилась, они так и не попрощались, как должны были, не пожали друг другу руки, не улыбнулись друг другу на прощанье, и это мучало Итачи, заставляло его продолжать жить в аду. Парень, который был похож на девчонку, пел Голос. Ему все говорили, что он ничтожество, потому что он прятался за шторами все четыре года. Заткнись же! Итачи не выдержал и с силой захлопнул крышку ноутбука. В комнате, которую тут же перестал освещать свет от экрана, немедленно разлились густые вечерние сумерки. В углах чернели квадратные, полураскрытые коробки. Да, вся эта история продолжала тянуться, и пока она не окончится для Итачи так, как окончилась для Саске, ему не будет покоя и призрак не уснет в своем склепе. Саске что-то оторвал и унес с собой, и он живет сейчас вместе с частью Итачи, с его еще живой частью, без которой тот мучается в мире мертвых и не может дальше продолжить жить. Итачи не знал, как ему вернуть то, что сделает его снова спокойным. Не знал, что сделать, чтобы призрак успокоился, оставил его и больше не пожирал изнутри час за часом. Возможно, Саске немедленно отдал бы ему то, что забрал, почти украл, вырвал, выхватил силой, но Итачи не мог пойти к нему с этой просьбой, он не знал, что должен сказать после стольких лет и после всего того, что было, имеет ли он вообще право на то, чтобы теперь попросить Саске о чем-либо. Он даже старался не искать его фотографий, не читать о его личной жизни, хотя вряд ли бы он что-то нашел, даже если бы очень захотел. Ему казалось, что если он попытается сделать это, то призрак точно убьет его. А Итачи боялся его угроз. Ты боишься себя, поправил Голос. Итачи медленно встал, рассеянно начиная в темноте шарить в поисках снотворного. «Ты хочешь меня заткнуть?» — спросил Голос. Так не может дальше продолжаться — с этой мыслью Итачи просыпался и засыпал, ел, пил, курил, мучился бессонницей, работал, говорил. Он уже сбежал из поместья, потому что не мог видеть свою мать и всех людей там — тех, кто заставил его жить такой жизнью, кто заставил его принять неправильное решение. Он уже сбежал от всех встреч с Саске, потому что ему казалось, что если он столкнется с ним лицом к лицу, то не сможет потом уйти и остаться тоже не сможет, даже если очень того захочет. Призрак не простит ему ни того, ни другого. Но как ему сбежать от себя и своего призрака? Все, что он может, это забивать Голос снотворным и кричать с ним до состояния упадка сил. Наверное, он и правда сходит с ума, раз говорит непонятно с кем чертову кучу лет. Итачи выпил снотворное, три или четыре таблетки, а может и больше, может, это была целая банка, и теперь они с Голосом сдохнут как две собаки, как это едва ли не случилось однажды два года назад: к таблеткам привыкаешь, две по вечерам каждый день становятся ритуалом, исчерпавшим себя, и ты пьешь больше, больше, пьешь в отчаянии, потому что не можешь заснуть и не можешь больше слышать Голос. Ты пьешь слишком много и привыкаешь к дозе, которая тебя уже не срубает сном, тебе нужно все больше и больше, и однажды ты сдаешься и выпиваешь столько, чтобы спать мертвым сном всю оставшуюся жизнь, но тебе тут же становится плохо, и ты вызываешь скорую, которая откачивает тебя прямо в машине. А потом ты месяц лечишься в больнице под капельницами и процедурами и объясняешь врачам и психологам, что это не было попыткой самоубийства: ты просто хотел спать и хотел не слышать самого себя и Голоса в тебе. Остальные два месяца после выписки ты сидишь на строжайшей диете, ходишь к психологу, который все еще не верит тебе — конечно, у него же есть опыт с такими, как ты — и пытается выбить из тебя признания в том, что тебе не хочется жить, и ты меняешь старое снотворное на новое. И все начинается с начала. Итачи опять не посмотрел, сколько таблеток он взял, и лег обратно на диван. Он не пойдет в спальню. Он заснет прямо тут, в этом беспорядке, потому что ему все равно, где видеть во сне истинное лицо своего призрака. Какая тебе разница теперь, уговаривал его Голос, постепенно затихая. Только во сне настоящий Саске изгонял призрака с Голосом и был рядом, спокойно смотрел в глаза Итачи, как будто пытался сказать, что бояться вовсе нечего, что страх не дает увидеть настоящее, а Итачи упрямо умолял его вернуть то, что Саске забрал у него, вырвал, украл, но тот в ответ лишь грустно молчал, продолжая прямо смотреть в глаза Итачи, и тот понимал, что Саске никогда не покинет его голову, до конца жизни, как и Итачи — его. *** Двенадцатого апреля, утром, когда Итачи в свой выходной пил кофе, смотря новостную ленту в ноутбуке на кухне, он снова взглянул на закрепленную заметку и понял, что-либо он сделает это сегодня, либо уже никогда. Голос молчал. Музей был полон посетителей и напоминал муравейник. Он был огромным, с высокими потолками, светлым, с большими и широкими окнами, с длинными залами и просторными лестницами. Билет стоил неожиданно недорого, у Итачи даже остались деньги на такси и на скромный ужин в кафе. Возможно, это будет то самое кафе, которое было в его доме. Итачи еще ни разу там не был. Он также давно не был и в музеях, наверное, со времен студенчества: Итачи не слишком интересовался искусством в целом, он жил более приземленными и важными ему делами — учебой, будущей работой, а все, что касалось искусства, не выходило за пределы книг и музыки в самом широком смысле. Поэтому Итачи оглядывался вокруг с любопытством: он не ожидал, что сегодня будет так много посетителей, что залы будут кишеть людьми, буклетами и шумом разговоров. День был теплым, пожалуй, самым теплым за всю длительную весну, настоящий апрельский день. Утром накрапывал мелкий дождь, немного усилившийся к обеду, но сейчас, уже к вечеру, на бледно-голубом, холодном небе светило солнце, и его блики играли на блестящем белом полу и на одежде каждого из посетителей. Итачи был рад, что пришел сюда. Он был рад, что покинул поместье: жизнь там, почти в затворничестве окончательно погубила бы его, и он даже не решился бы уехать оттуда, не говоря о том, чтобы прийти сегодня сюда. Итачи смотрел картины, разглядывая каждую из них с неподдельным вниманием, даже те, которые не казались ему красивыми: ему хотелось сегодня впитать в себя все, что он услышит и увидит, чтобы внутри него оказалось что-то кроме Голоса, сигарет, редкого алкоголя и пустоты. Мимо него шли люди, увлеченные выставкой, вокруг него текла жизнь, и солнце тоже светило ему в глаза, как и всем остальным. Итачи не искал Саске среди всех этих людей, хотя, скорее всего, он был тут, ведь на выставке были и его картины. Итачи пришел сюда не в поисках Саске, о котором и без того все знал, не для того, чтобы поговорить с ним или посмотреть на него издалека: нет, это его никогда бы не спасло, наверное, добило бы его окончательно после этой встречи. Сегодня утром Итачи просто понял, что должен переступить через себя, переступить через тот страх, что сжимал его горло все эти годы, — через своего призрака, который не отпускает его. Итачи заткнет Голос. Силой, своей ненавистью и упорством. Он пришел сюда, туда, где Саске мог быть на расстоянии двух шагов от него, он сделал это, и это самое главное. Больше он не будет собирать глупые объявления, вклеивать их в ежедневник и грызть себя за то, что не откликнулся ни на одно из них, хотя мог и раньше скинуть с себя липкие руки мира мертвых. Сегодня Итачи пришел сюда, сегодня Итачи взял себя в руки, и, возможно, это первый шаг к тому, чтобы найти долгожданный покой и выкинуть все снотворное в доме. Он обошел весь зал за три четверти часа, просмотрел каждую картину, стараясь не обращать внимания на имена тех, кто их нарисовал: нет, пусть они будут безликими и прекрасными сами по себе, без фамилий и лиц. Спустя эти три четверти часа они все были знакомы взгляду Итачи, а это означало лишь то, что делать здесь было больше нечего. Более того, за три четверти часа Итачи даже перекинулся двумя-тремя словами с одним из посетителей: они коротко обсудили какую-то совсем не примечательную картину и улыбнулись друг другу на прощание. Наверное, Итачи впервые кому-то улыбнулся за все эти годы, и ему это было странно, почти непривычно. В последний раз он улыбался Саске, а своему призраку он не улыбался никогда, потому что они обоюдно ненавидели друг друга: в призраке не было никаких приятных воспоминаний, только горечь неприятного, странного и ужасного разрыва, пропитанного ненавистью Саске. Но была ли эта ненависть в Саске до сих пор, на самом деле? Голос говорил, что да. Итачи не мог ему возразить: Голос всегда все знал, а Итачи — никогда и ничего. Тогда, кому ему верить: тому, кто все знал, или тому, кто не знал ничего? Было пять часов вечера. Итачи не обедал сегодня: он все пытался решиться прийти сюда, пытался принять вызов собственной силы воли и теперь сделал это. Больше его здесь ничего не держало. Итачи поужинает в кафе неподалеку, не пойдет сразу к дому, там нечего делать — в пустом доме его ждет голодный фантом, желающий впиться в него и сожрать. Поэтому он сходит в кафе с красной вывеской, в кафе через дорогу. Потом купит сигарет в супермаркете. Не тех, дешевых, а других, на десять монет дороже, в красной матовой упаковке. Затем возьмет такси и поедет домой. Откроет коробки, которые так и не распаковал за почти две недели, разложит часть вещей, умоется, переоденется, выпьет на ночь немного темного пива, покурит и пойдет спать. Завтра он пойдет на работу. И послезавтра. И так до тех пор, пока не наступит очередной выходной. Именно так и проходили все годы жизни Итачи. Он уже нащупывал мелочь в кармане, чтобы купить кофе в автомате на улице, как вдруг остановился. В другом конце зала, совсем недалеко, почти у самого выхода стоял Саске, беседуя с каким-то мужчиной. Это был он, точно он. Итачи в ошеломлении смотрел на него, ощущая, как внутри что-то медленно останавливается. Саске почти не изменился за эти годы, только лишь его волосы отрасли. У него была все так же осанка, та же манера держаться. Он был в черных узких джинсах, белой рубашке и легком бежевом пиджаке с рукавами, закатанными на три четверти. Саске бесстрастно говорил о чем-то с улыбающимся мужчиной, совершенно никак не отвечая на улыбку, адресованную ему. Потом тот мужчина ушел, по-дружески пожав Саске руку на прощание, а Итачи продолжал смотреть на него, не в силах сдвинуться с места. Он понимал, что в глубине души всегда жаждал снова увидеть Саске, хотя призрак пугал его этой встречей своим злым голосом. Итачи болезненно желал этого и не хотел просыпаться утром, потому что только во сне настоящий Саске, тот самый, который его любил, был с ним и с тем, что он украл у своего старшего брата. Но сейчас Итачи не мог подойти к нему, он не знал, что скажет ему, возможно, только больше все испортит, когда увидит, что призрак не лгал ему все это время о ненависти, что питает Саске. Итачи не подойдет к нему ни сейчас, ни потом. Даже не сможет. Не даст чудовищу повода напасть на него. Но в тот момент, когда Итачи решил отойти в сторону и выйти на улицу через другой выход, Саске посмотрел в его сторону. Сначала он не заметил Итачи в толпе. Его взгляд смазано, рассеянно скользнул по людям вокруг, но, наконец, он заметил нечто, что не ожидал увидеть здесь и сейчас, и в конце концов поймал чужой взгляд темных глаз в другом конце зала. Они неподвижно смотрели в глаза друг другу несколько секунд, и Итачи понимал, что уйти ему уже не удастся. Он не мог сказать, хорошо это или плохо. Саске стоял, замерев на месте, его лицо выражало первую секунду не то изумление, не то потрясение, но потом стало снова холодным, бесстрастным, уверенным и спокойным. Этот ступор продолжался недолго: через еще пару секунд Саске, сжимая в руке какой-то цветастый буклет, начал подходить к Итачи. Нет, этого не может быть, думал тот. Не может быть. Итачи стоял, понимая, что с каждым шагом, сделанным ему навстречу, внутри него начинает что-то отчаянно стучать, болезненно, глухо. Ему как сумасшедшему хотелось убежать, но он не двигался с места, пока, наконец, Саске, чьи глаза снова, как и много лет назад, пригвоздили его к одному месту, не подошел к нему. Теперь они стояли на расстоянии двух шагов друг от друга. Не может быть, повторял Итачи. Он не мог меня заметить. Но заметил, и теперь он здесь. Мой младший брат. Мой призрак во плоти. Мое мучение. Мое спасение. — Я вижу, ты стал знаменитым? — спросил Итачи, силой заставляя себя оборвать поток мыслей. Банальное приветствие в такой момент почему-то казалось ему верхом глупости. Саске, судя по его внимательному взгляду, разделял эту мысль. — Почти что, — ответил он, и губы Итачи дрогнули: он уже забыл, как звучит голос настоящего Саске, потому что он постоянно молчал в его снах, и теперь он, громкий, сильный, уверенный в себе, окрасил все вокруг в черно-красные тона. Этот голос не твой, сказал Итачи Голосу в себе. Он не злой, не презирающий, не голос того кричащего Саске, который ты заставлял меня слышать все эти годы. — Откуда ты здесь? — спросил тем временем Саске. Он выглядел холодным и уверенным, но Итачи видел в его глазах мягкий блеск. — Я переехал сюда жить, чтобы было удобнее работать, — ответил он. — Вот как, — Саске, помедлив, кивнул и опустил глаза вниз, рассматривая Итачи. На минуту они оба замолчали. — Ты сменил имидж, — наконец, Саске кивнул головой на распущенные волосы Итачи. Тот только усмехнулся. — Не совсем. Просто так получилось сегодня. Саске снова посмотрел в глаза Итачи. Это было не просто так: Итачи прекрасно знал этот уверенный, испытывающий взгляд. Он уже забыл, каков он наяву. — Ты только пришел? — спросил Саске. — Нет, — покачал головой Итачи. Вопреки всему, он почему-то не чувствовал себя скованным или напряженным, наоборот, здесь, когда вокруг них было много людей и они говорили как два незнакомца, на душе было почему-то спокойно, первый страх прошел. — Я уже около часа здесь, сейчас хотел идти домой. — Я так и думал, — Саске как-то отрывисто посмотрел на часы на своей руке, а потом снова на Итачи. — Ты свободен? Раз уж мы встретились, мы могли бы поужинать, если ты не против. Итачи грустно улыбнулся. Он знал, что Саске попросит его именно об этом. Наверное, на этот раз, когда и ему некуда уже бежать, Саске не хотелось расставаться просто так, как двум чужим людям. Этого не хотелось и Итачи, хотя он понимал, что после этого ужина готов будет застрелиться, чтобы не дать призраку убить его, когда он перешагнет темный порог своей пустой квартиры. — Конечно, я буду очень рад, — ответил Итачи, как отвечал когда-то много лет назад. Саске скрестил руки на груди, пальцами сжимая локти. — Тогда можно, пожалуй, сходить в мою любимую чайную. — Куда скажешь, — равнодушно ответил Итачи. Саске же только кивнул, но как будто сам себе. — Идем? *** Они прибыли в чайную почти в шесть вечера, немного позже, когда снова начался дождь. Саске подвез Итачи на своей машине, чему тот приятно удивился: у самого Итачи так и не было машины, он ездил либо на такси, либо на экспрессе, а чаще всего ходил пешком. Чайная была действительно уютной и располагалась в спальном районе столицы. Она была тихой, небольшой, окруженной сливами. Внутри свет ее ламп был приглушенным, из-за чего казалось, что все столики погружены в теплые летние сумерки, которые совсем скоро станут явью. Разговор не клеился. Они оба молча вертели в руках чашки с чаем, который взяли без сладостей к нему. Саске один раз покурил. Он молчал все это время, задумчиво отпивая свой чай и иногда поглядывая то в окно, то на Итачи, но и тот сам не хотел начинать говорить, чувствуя на себе хмурый взгляд. Он не знал, зачем они приехали сюда, потому что говорить было не о чем. Это молчаливое сидение друг напротив друга только напрягало обоих. Итачи поднял глаза, встречаясь с взглядом напротив, устремленным прямо в его лицо. Наверное, ему все же надо начать говорить о чем угодно, хоть о самой ничтожной ерунде, чтобы скорее закончить эту встречу, которой никогда не должно было быть. Итачи не понимал до конца, кто говорил это в нем: он сам или его призрак? — Я смотрю, ты разбогател, — сказал Итачи, кивнув головой на машину, стоящую за окном. Саске как-то странно взглянул сначала на окно, потом — на брата. — Да, я теперь хорошо зарабатываю, — бесцветно ответил он и снова отпил горячий чай с тем же странным выражением лица. Итачи опустил глаза. Наверное, ему не стоило говорить этого, хотя никакой издевки в его словах не было; эта фраза была первым, что пришло ему на ум. На самом деле, Саске тоже не выглядел уязвленным или задетым, но все равно это не то, о чем им вообще стоит упоминать. Итачи знал, что ему нечего будет сказать Саске, когда он его увидит; он каждый раз так думал перед тем, как снова и снова сталкивался с его глазами. Наверное, он сам всю жизнь хотел услышать что-то, но что — это было загадкой и для него самого. — Расскажи мне о себе, — наконец, внезапно прервал тишину Саске. Итачи поднял на него свои глаза. Этот ужин напоминал тот самый первый ужин в день, когда они познакомились. Саске тогда попросил о том же, только в тот раз он чувствовал себя неловко, не к месту, стянуто, и он желал, чтобы своими словами Итачи успокоил его и отвлек от черной язвы, которая шептала ему бежать отсюда к черным полотнам. Сейчас же они поменялись местами. Сейчас Саске попросил это не для того, чтобы успокоиться самому, а чтобы успокоить Итачи, и тот это прекрасно понимал: наверное, что-то в нем выдавало его чувства с головой. — У меня все по-прежнему, — спокойно ответил Итачи. — Сейчас занимаю место отца, он скончался от раковой опухоли полгода назад. — Мои соболезнования, — Саске поджал губы и снова взял в руки чашку. — А что в поместье? — Про то, что Куренай переехала сюда, ты знаешь и так, — пожал плачами Итачи. Этот незатейливый разговор действительно начал постепенно его успокаивать. — Дейдара тоже уехал. А наша мать плохо чувствует себя в последнее время. — Давай не будем про это, — холодно попросил Саске. Он немного пододвинулся на стуле назад, опустив голову вниз, и Итачи не смог увидеть его глаза. — Она мне не мать и никогда ей не будет. Так же как и ты никогда не будешь мне братом. Итачи не стал настаивать. — Да, я понимаю, — мягко ответил он. Он и сам не желал обсуждать эту тему даже со своим младшим братом. Тот снова поднял свои глаза, и Итачи увидел, что на губах Саске появилась сдавленная благодарная улыбка. Наверное, он очень опасался этого разговора все это время с тех пор, как они встретились, и сейчас был счастлив, что его поняли и оставили эту тему в прошлом. Для них обоих это самое ужасное и неприятное воспоминание в жизни. — У тебя осталась моя картина. Твой портрет, — вдруг вспомнил Саске. Итачи кивнул головой, ничего не отвечая. Да, остался. Остался в поместье, в запертой комнате. Итачи не мог смотреть на него и находиться рядом. Ему казалось, что-то, что держит его за горло, задушит его тоской, если он взглянет на это полотно. — А как ты? Как личная жизнь? Может, ты уже женился? — спросил Итачи, стараясь быстрее перевести тему. Он все яснее понимал, что они с Саске как будто тянут время. Ему не хотелось прекращать эту ни к чему не обязывающую беседу. Будет намного лучше, если они вообще не будут вспоминать о прошлом. Хотя это невозможно. Им обоим надо раз и навсегда покончить с этой историей и освободиться от всех призраков. Для этого Итачи и пришел сегодня в музей, для этого они и сидели здесь. Саске сдавленно улыбнулся, механически поглаживая пальцами край чашки. — Да. — Что, да? — переспросил Итачи, забыв, о чем он спросил. — Я женился. Итачи с изумлением взглянул на Саске, не сразу найдя, что сказать. — У тебя есть жена? Саске сухо пожал плечами, снова опустив голову вниз: он помешивал ложкой чай, хотя ни сахара, ни корицы он туда не сыпал. — Была. — Вы развелись? — спросил Итачи. Он внимательно и участливо смотрел в лицо Саске, и тот, почувствовав это, поднял свою голову, пристально заглядывая в глаза напротив. — Нет, она умерла. Итачи нахмурился, туго сглатывая. Он вдруг забыл обо всем, что мучало его самого и впервые за все годы ощутил то самое желание помочь и успокоить, которое когда-то толкало его к брату. Ему хотелось как-то утешить Саске, но он не знал, что должен сейчас сказать, что сделать, да и нужно ли было что-то вообще говорить, ведь прошло уже достаточно времени. — Мне очень жаль, — все же выдавил он, после долгого и неловкого молчания. Саске только равнодушно кивнул. Они снова замолчали. Итачи чувствовал себя растерянно и даже немного глупо: он никогда не думал о том, что у Саске могла за это время появиться семья, а ведь это оказалось так. Но он был рад этой новости, он был рад, что Саске живет, что у него нет того ада, в котором обитал Итачи. Но почему-то сейчас ему было так горько и одиноко, как никогда за все это время, и Саске, наверное, тоже. — А почему она умерла? — мягко спросил Итачи. — Попала в аварию? Саске криво усмехнулся. — Не осторожничай. Это было давно, мне не больно слышать об этом. Нет, никакой аварии не было. — А что же? — Она умерла во время родов. Итачи на секунду перестал дышать. — У тебя есть ребенок? — с изумлением переспросил он, не веря своим ушам. — Да, у меня дочь, — сдержанно и как будто даже раздраженно кивнул Саске, вглядываясь в лицо Итачи. — Ее зовут Сарада. Ей полтора года. Итачи молчал, не зная, что ему сказать. Он только в странном чувстве, почти в смятении положил руку на теплую ладонь Саске, ощущая, как дрожит у него внутри каждый мускул. — Я рад за тебя, — прошептал Итачи, и он не лгал. Саске посмотрел на свою ладонь, накрытую чужой, а потом снова на Итачи. Свою руку он не убирал, не шевелил ею, только все смотрел и смотрел на своего брата. — Она меня любила, — вдруг хрипло сказал Саске. — А я ее — нет. Я женился на ней, потому что проспорил. Я всегда проигрываю в спорах. После этих слов Итачи поджал губы и невольно усмехнулся, убирая свою руку. Ему стало вдруг так смешно. Оказывается, заложником прошлого и неоконченных историй о призраках был не только он один. — Ладно, — сказал Саске, выпрямляясь. — Мы с тобой взрослые люди, и поговорить мы собрались не о моей покойной жене. — Да, — ответил Итачи, понимая, что нет смысла тянуть дальше. — Прекрасно, — как-то холодно и почти жестоко отчеканил Саске, подзывая рукой молодого официанта. Они расплатились и в абсолютном молчании встали из-за стола. Саске снова накинул на плечи бежевый пиджак с рукавами в три четверти, который снял еще тогда, когда они только пришли сюда. — Поехали, — тихо и нетерпеливо бросил он. *** Саске пропустил Итачи вперед. — Проходи, — это было первым, что он сказал старшему брату с тех пор, как они вышли из кафе. Всю дорогу они молчали, даже Итачи не слышал больше Голоса. Квартира Саске располагалась в получасе езды от центра, в одном из небольших спальных районов с маленькими частными магазинами, разбросанными по кварталу. Она была относительно небольшой: хоть в ней и было три комнаты, они оказались маленькими и не создавали впечатление тесноты только за счет того, что практически не было лишних вещей. В квартире было темно, тихо и прохладно. Саске, небрежно разувшись — в этот раз он был обут в новые черные кеды, — щелкнул пару раз по выключателю, но тот никак не отреагировал. — Все еще не починили, — раздраженно бросил он, проходя куда-то вглубь квартиры. Итачи, ничего не ответив, в полной темноте прошел за ним. Они вошли в гостиную, в которой не было ничего, кроме белого дивана, стеклянного журнального стола, заваленного глянцевыми буклетами, бежевого ковра, шкафа, телевизора и тумбочки: из ее приоткрытых дверей торчал ворох белых листов, судя по всему, они относились к работе Саске. Квадратные окна были не зашторены, из них можно было видеть, как мерцают в темноте огни соседних домов. Саске задернул шторы сразу, как только вошел — Итачи искренне удивился тому, что брат знает о его предпочтении, — и указал на диван, сам же начиная шарить по столу в абсолютной темноте. — Будешь что-нибудь? — спросил он, и наконец его лицо осветила яркая вспышка от огня: Саске закурил, найдя на столе пепельницу и зажигалку. Он нервничал, Итачи не видел, но чувствовал. Однако сам он ощущал себя слишком опустошенным для этого. — Нет, спасибо, — отказался Итачи. Еще пара минут снова прошла в абсолютном молчании, за которое Итачи успел окончательно оглянуться вокруг. Стены квартиры его брата были такими же белыми, как и стены его квартиры, и его это удивляло: ему всегда казалось, что Саске не любит светлые цвета, в его картинах всегда были темные тона, как и в одежде — бардовые, черные, коричневые, синие, темно-зеленые, серые, фиолетовые. Однако его квартира была бесцветной. На ее стенах даже не было картин, хотя в ее стенах жил художник. Итачи знал о склонности брата к порядку и минимализму, но в том, где он жил, не было жизни, не было его самого, Саске. Все это время Саске курил, стряхивая пепел в пепельницу и смотря в окно в прореху отодвинутой рукой шторы. Итачи догадывался, что он специально молчал, не желая ничего говорить, пока не закончит с сигаретой: он собирался с мыслями. Раньше Саске очень редко закуривал. А сейчас — который за день он щелкает зажигалкой? Первый — когда вышли из музея. Второй — в кафе. Третий — перед тем, как они поехали. Четвертый — пока стояли в пробке. Пятый — когда вышли на стоянке. Шестой — сейчас. Почему я думаю об этом, спросил себя Итачи. Наконец, Саске докурил. Он потушил сигарету и повернулся к Итачи, все еще сжимая в руках пепельницу из черного стекла. — Ты пришел сегодня туда, потому что искал меня? — спросил он прямо. — Не знаю, — ответил Итачи. Он действительно не знал. Да, искал — не конкретно его, а как и раньше то, чего уже нет. Но в то же время и не желал, чтобы эта встреча произошла. Они встретились, сейчас смотрят друг на друга, дышат запахом сигареты, но что дальше? Что из этого? Итачи не знал. Он не знал, что делал тут. Он не знал, зачем приехал сюда. Что он должен сказать? Ему нечего сказать. Сказать что-то должен Саске, но и он тоже не желал ничего говорить. — Но ты хотел увидеть меня, — продолжал напирать Саске. Ему важно было услышать четкий ответ. Но Итачи только вздохнул, откинувшись на диван. — Хотел. — Зачем? — Я не знаю, — уже более громко и отрывисто сказал Итачи. В его горле начало что-то скрестись. Он не знал, поэтому никогда не стремился найти Саске. У него не было ответа ни на единый вопрос, потому что если бы у него были ответы, Итачи бы не говорил с Голосом в своей голове. — А я знаю, — сказал Саске. Он стоял уже у стола, на который поставил переполненную пепельницу; стоял в метре от Итачи. Его лицо было в темноте, но глаза, смотрящие по-прежнему прямо и настойчиво, блестели в черноте комнаты. — Я скажу тебе, почему, — продолжил Саске. Итачи устало смотрел на него, как будто не понимая, что от него хотят. — Потому что ты желал услышать, что я не испытываю к тебе ненависти. Итачи хотел бы попытаться усмехнуться, но не мог. Он всегда считал — боже, на самом деле, он слишком хорошо о себе думал все эти годы, — считал себя прозорливым и прекрасно понимающим людей, способным увидеть их суть. Когда-то он увидел все страхи Саске, он все понимал, наверное, потому что испытал сам то же, но сейчас — Итачи знал, что его лицо ничем себя не выдает, голос не подводит его, и глаза тоже. Ничто не вызывает малейшего подозрения, что по ночам Итачи кусает свои пальцы и грызет до крови ногти, чтобы Голос внутри него замолчал. Но Саске почему-то это знал. Он знал это так ясно, что смог высказать все в одной паре слов. — Я и так это знал, — все-таки усмехнулся Итачи. Саске в том же тоне усмехнулся ему в ответ. — Знал, но не верил. Саске глубоко вздохнул, провел рукой по волосам, взъерошил их. Итачи сидел, не шевелясь. Комок в горле душил его все сильнее. — Хорошо, что ты не спрашиваешь, откуда я это знаю, — сказал Саске. Он медленно ходил туда и сюда мимо дивана, от окна — к двери и наоборот. — Я все это прекрасно знаю. Я думал, что ты понимаешь такие простые вещи, потому что ты научил меня им. — Научить и уметь пользоваться самому - разные вещи, — ответил Итачи, безотрывно смотря на то, как двигает тень Саске — медленно, тягуче, почти гипнотизируя. — Конечно, — раздался голос Саске где-то у двери, — у тебя есть ответ на каждое мое слово, но только вот на свои вопросы ответов у тебя нет. Ты, наверное, хотел знать, почему я с тобой не поговорил, когда все узнал. Мне нечего было тебе сказать. Сейчас тоже нечего. Хотя тогда стоило, наверное. Теперь я это понимаю. Но мне не позволила гордость. Да я и не знаю, что ты хотел услышать от меня. Ты всегда понимал все лучше, чем я. Я думал, что тебе не нужны никакие объяснения. Что ж, со мной все хорошо, я устроился в этой жизни. Все, как ты хотел и как ты сказал. Да, — Саске усмехнулся и нервно пожал плечами: он проходил как раз мимо Итачи, — жизнь могла быть и лучше. Я бы с радостью разделил ее с тобой, но что случилось, то случилось. Я отчасти рад, что все так вышло. Но я знал, что мы рано или поздно встретимся, я знал, что мы поговорим о нашем прошлом. Я все ожидал и все знал. Я даже ждал тебя не один год, все-таки мы вроде бы номинально семья. Я был уверен, что наша встреча будет теплой и хорошей, дружеской, братской — называй, как хочешь. Как сегодня в кафе, только без твоей невыносимой мины. Потому что я не могу понять одного, — Саске остановился рядом с Итачи. — Почему ты страдаешь? Итачи много раз задавал себе этот вопрос. Ему задавал этот вопрос Голос. Он думал каждую ночь, пытаясь найти ответ на этот вопрос. Вырезал заметки о своем брате и слушал то, что нравилось ему, ел то, что ему нравилось, даже хотел так же отрезать волосы, чтобы найти ответ. Но его не было. Итачи молчал и сейчас, безотрывно смотря на Саске. Тот тоже вглядывался в его лицо в поисках все того же ответа. — Я всегда думал, что ты сильнее меня, — сказал Саске. Его голос стал тише и вкрадчивее. — Ты же помог мне выбраться из той ямы, в которой я жил столько лет. Я думал, что раз смог я, то ты сможешь тем более. Я не сомневался в тебе. Тогда почему ты страдаешь? — Я не знаю, — ответил Итачи, и когда увидел, что Саске хочет что-то сказать, перебил его: — Я сам не знаю. Я хотел, чтобы ты сказал мне, что мне теперь делать. Я хотел, чтобы ты помог мне. Вот, зачем я тебя хотел увидеть. Грудь Саске медленно поднялась и так же медленно пустилась. — Я так и подумал, когда увидел тебя сегодня, — сказал он. — Но ты очень долго пытался не встречаться со мной. Я не поговорил с тобой в тот день, когда уехал, потому что мне не позволила гордость. Сейчас я не думал, что тебе это нужно. Но раз так, то ты не такой гордец, как я. В чем дело? — Я не знаю, — снова сказал Итачи. Он едва мог говорить: горло сжималось все сильнее, Итачи казалось, что он был как никогда на грани. Саске молчал. Он стоял и смотрел на своего брата, что-то обдумывая, и когда Итачи уже решил сказать — солгать, ты решил солгать, крикнул вдруг молчавший до этого Голос, — когда он решил сказать, что ему все понятно и так, и всегда было понятно, что ему ничего не нужно, что ему достаточно знать, что он, Саске, счастлив, — в этот момент Саске сделал два шага и остановился около дивана. Он стоял и смотрел на брата сверху вниз, Итачи видел его темные глаза, с уверенным, пристальным взглядом, который пригвождал его и узлом завязывал язык. Но было в этом взгляде что-то мягкое, что-то теплое, что-то сострадающе, что-то, что заставило сердце Итачи сжаться, и он попытался вздохнуть, но не смог. Саске протянул свою руку и коснулся ладонью щеки Итачи. Он не просто коснулся, а прижал свою руку к его коже, почти вжался в нее всеми пальцами, и его рука была прохладной, не ледяной, а именно прохладной, приятной, нежной, Итачи только в этот момент ощутил, что он весь горит. — Я не думал, что ты будешь так страдать, — тихо сказал Саске, и его голос был мягким, низким, приятным. «В тебе живут страх и одиночество», — говорили его темные глаза, а Итачи слушал их, не в силах отвести от них взгляда. «В тебе нет никакого Голоса, никаких призраков. Все это — ты. Напуганный и одинокий ребенок. Нет никакого Голоса. Нет никаких призраков. Никогда не было, ни у нас, ни у меня. Это ты мучаешь себя. Только ты и твой рассудок. Ты слышишь свой голос в себе, а не чужой. Мы знаем это. Мы пережили это». «Вы правда так думаете?» — спрашивал Итачи у глаз напротив. «Что мне тогда делать?». «Да, это так», — отвечали темные глаза, продолжая смотреть пристально, прямо, насквозь. «Ты ничего не должен делать. Не бороться с собой, не уговаривать себя. Ты должен вспомнить то, что мы, глаза, которые ты любишь, выше страхов и призраков, мы сильнее их, так и ты сильнее их для нас; мы всегда были с тобой, как и ты с нами, потому что больше не можем быть ни с кем другим, как и ты. Вспомни об этом. Помни об этом. Как поняли однажды мы, когда ощутили, что твоя кровь, Итачи, бежит по нашим венам». «Вы еще любите меня? Ты еще любишь меня? До сих пор?» — вдруг захотелось спросить Итачи вслух, но он не спросил, потому что знал, что так касаться Саске может только тех, кого любит. — Поднимись, — прошептал Саске, но его голос не просил, он почти требовал. Итачи встал, следуя за ним, как следовал за ним в своих снах, как всю жизнь следовал за своим призраком, и этот призрак, притягивая его лицо к себе за подбородок, зарылся пальцами в его волосы и поцеловал его. Итачи протянул руки, желая обхватить голову Саске — он вдруг подумал, а может быть, его младшего брата никогда и не существовало? Может, он правда придумал этот фантом себе, сходил с ума столько лет, и сейчас его пальцы схватят пустоту, как хватали каждый раз, когда Итачи просыпался? Но нет, Саске был из плоти и крови, и он целовал порывисто, жадно, почти кусая, как будто тоже желал убедиться, что перед ним не призрак. Наконец, он оторвался от губ, искусанных им самим же. Он улыбался, и Итачи улыбнулся ему в ответ. Хватит, Итачи, говорила ему улыбка Саске. Никаких призраков и Голосов нет. Есть только я, и я — в тебе. Сейчас ты вспомнишь это и прекратишь жить в мире мертвых. Они не помнили, как оказались в спальне, на кровати. Когда успели раздеться, лечь — не понятно. Саске продолжал целовать Итачи жадно, требовательно, как будто именно ради этого он жил всю жизнь. Он кусал его губы, шею, он впивался в него пальцами, зарывался в распущенные волосы — ему хотелось путать их. Итачи кусал Саске в ответ, заставляя того шипеть и прикусывать им обоим губы. Итачи вдруг понял, что эта любовь к призраку всегда будет причинять ему сладкую боль, как и Саске, только он смог превратить ее в свою силу, изрисовав для этого черной краской не один мольберт. Итачи же это только предстоит. Ему только предстоит наслаждаться своей болью, а не мучиться ей. «Что будет потом?» — хотелось ему спросить, но и этот ответ он уже знал. Потом не будет ничего, но Саске было все равно, потому что он и так всегда знал, что у них никогда ничего не будет. Кто теперь из них сильнее? Кто теперь из них мудрее? Не Итачи, нет. Теперь он понял, что Саске украл не какую-то одну часть его тела и духа — он отобрал у Итачи всего его, до последней капли крови, поэтому он не боится того, что будет завтра: весь Итачи был в нем, в его сердце, без остатка, где бы они ни были, с кем бы они ни были. Этот призрак подчинил его, и Итачи никогда не сможет сбежать и забыть его. Они несколько раз переворачивались, уронили подушки — специально сбили их на пол, раскидали одежду, сбили одеяло и простынь. Саске откинул голову назад, позволяя своим волосам рассыпаться по белой простыни. Его пальцы вплелись в волосы Итачи, который кусал его шею, его белый кадык, — он их так любил, эти волосы, так любил их, что рисовал почти каждый день, как и глаза. Саске сжимал ладонями скулы, виски Итачи, его подбородок. Его пальцы уже скользнули внутрь, но Саске продолжал улыбаться дрожащими в восторге губами. Он еще никогда не испытывал такой всплеск эмоций, никогда в этой жизни и не контролировал себя, продолжая приоткрывать губы, чтобы их целовали, и каждый поцелуй был все более болезненным, но от того более терпким, дурманящим и невыносимым. — Давай, — кидая взгляд из-под ресниц, прошептал Саске, когда красивые пальцы Итачи сжали его бедра, разводя их в сторону. Итачи как всегда не смог возразить темным глазам своего брата и наклонился вперед, ближе, еще ближе вжимаясь в его горячее тело. Саске стиснул зубы, откинув голову назад и хватаясь руками за простынь. Ему было больно, ему было невыносимо больно, черт подери, но еще больше ему было плевать на эту боль. — Давай, — снова сдавленно прошептал он и ощутил в себе движение назад. Голова метнулась в сторону, с губ сорвался приглушенный стон. Итачи уперся лбом в плечо Саске, прижался к его телу так, что ему казалось, что они теперь и физически одно целое. Его призрак больше не был призраком. Он был из крови и плоти, он дышал, жил, он был частью самого Итачи все это время — он только сейчас это понял. Саске схватился руками за него, не желая больше хвататься ни за одеяло, ни за простыню. Он сжимал его плечи, он сжимал свои ноги, скрещивая щиколотки на чужой пояснице. Итачи смотрел в его лицо, на котором блестели темные, горящие глаза — в них бурлила та самая черная краска, которой Саске заливал пол, свою одежду, стены, мольберт, руки и сердце Итачи, и тот был не в силах оторвать свой взгляд, ускоряя движения, делая их быстрыми, несдержанными, глубокими. Щеки Саске горели ярким румянцем, его челка намокла, слиплась, Итачи губами отвел ее в сторону, потому что ему нужно было видеть глаза Саске и черную краску в них, потому что он стал частью их: каждая его кость, каждая капля его крови — все принадлежало черной краске глаз Саске. Что происходило потом — никто из них не помнил и не понимал. Сердце Итачи в какой-то момент забились слишком быстро, болезненно, и он задохнулся. Его руки нашли руки младшего брата, сцепились с ним в крепкий неразрывный узел. — Итачи, — хрипло прошептал Саске, зовя его низким, тягучим голосом, и Итачи снова заглянул в его глаза. Они блестели, они затягивали в себя. От них невозможно было вырваться или спрятаться. Они будут преследовать Итачи до конца его жизни. Но когда Саске выгнулся, прижимаясь грудью к груди Итачи, всем телом ощущая его дрожь и жар, удары его сердца и вздохи легких, когда поднял голову и из последних впился губами в чужие губы, укусил их, вцепился в них до крови, Итачи лишь улыбнулся — теперь он знал, почему этот призрак преследовал его каждую секунду его жизни. Итачи тоже украл все, что было у Саске, до последней капли крови. — До последней капли крови, — прошептал Саске. Итачи толкнулся сильнее, вжимая брата до боли в себя, почти задыхаясь. До последней капли крови. До последней капли крови. Господи! Саске резко сжал ноги и почти прохрипел, а Итачи обхватил его голову, захватив зубами его шею и окончательно задохнувшись. *** Саске лежал на груди своего брата, закрыв глаза и закутавшись в одеяло. Чужая рука медленно, почти лениво гладила его по волосам, перебирая и спутывая их. — Ты не жалеешь? — спросил Итачи. Его голос был низким, глухим и обволакивающим, он шел из самой груди, и Саске ощущал своей щекой, как вибрирует тело Итачи, когда он говорил. Саске открыл глаза и взглянул на стену перед собой. — О чем? — спросил он. — Обо всем. — Нет, — Саске повернул голову, положив подбородок на грудь Итачи, и взглянул ему в глаза. Тот перехватил этот взгляд. Вокруг было очень тихо, за задернутыми шторами словно ничего не существовало. Вообще ничего. Ни единого звука или блеска. — Я думал, что если я увижу тебя, — сказал Итачи, — то смогу забыть обо всем раз и навсегда. Саске усмехнулся. — Ты никогда не забудешь меня, — после минуты молчания он добавил: — Как и я. — Ты говорил, что сделаешь все, чтобы забыть обо мне, — улыбнулся Итачи. — Я и сделал все, чтобы забыть, насколько я зол на тебя, — ответил Саске. Его голос прозвучал серьезно, но глаза смотрели как-то снисходительно и мягко. Саске не злился. Наверное, по-настоящему он никогда не злился и не ненавидел. Итачи откинул голову назад, не переставая гладить Саске по волосам: они были все такими же теплыми и мягкими, его пальцы помнили их так, словно он касался их вчера. — Твоя дочь здесь? — вдруг спросил он. Саске фыркнул. — Почему ты вспомнил об этом именно сейчас? — и, не дожидаясь ответа, тут же добавил: — Она с родителями моей жены. Ее привезут завтра утром. Итачи ничего не ответил, продолжая смотреть в белый потолок. Саске же вглядывался в его лицо, слушая, как рядом с ним тихо и медленно бьется чужое сердце. — Я знаю, почему тебе было так плохо, — прошептал он. — Ты винишь себя в том, что у нас ничего не получилось и не получится теперь никогда? Итачи пожал плечами. — Наверное. — Ты не виноват. Я не держу на тебя зла, — тихо сказал Саске. Его голос был спокойным, твердым и уверенным, и Итачи почему-то верил ему, как верил и едва ощутимым прикосновениям чужих губ к своей груди. — Я всегда знал, что у нас вряд ли что-то получится, — продолжал Саске, поглаживая пальцами лицо Итачи, каждый его изгиб, каждую черту. — Жизнь научила меня, что близкие люди не вечно будут рядом. Я не держу на тебя зла, поэтому ты не должен напрасно беспокоиться. — Я рад, что услышал это, — признался Итачи. Да, наверное, именно эти слова он и желал услышать все четыре с половиной года, они бы заглушили его страхи и одиночество. За ними он пришел сегодня на выставку, ради них он лежит сейчас здесь, обнимая Саске, и ради них Саске сейчас целует его шею, быстро, отрывисто, горячо, терпко, почти огненно. — Ты действительно думаешь, что у нас ничего бы не получилось? — спросил Итачи, когда над ним нависло лицо Саске. Его глаза прожигали насквозь. — Я очень ревнив, — почти произнес он одними губами, выдыхая каждое слово в лицо Итачи, и от этих вздохов у него снова начинала закипать кровь. — И потом, я думаю, что со временем мы бы не вынесли самих себя. Это постоянное напряжение эмоций опустошило и сломало бы нас обоих. Возможно. Саске нагнулся, касаясь губами щек, лба, носа Итачи. Он не мог прекратить это делать, он не мог оторваться от тепла, которое он жадно пил, едва ли не захлебываясь им. Он нужен сейчас Итачи. Эта мысль заставляла Саске дрожать. — Ты не должен себя ни в чем винить, — шептал он, и его голос, казалось, сам по себе стучал в голове Итачи. — Я не держу на тебя зла, не испытываю ненависти. Все позади. Ты должен успокоиться. Ты должен отпустить призраков, как приказал когда-то это сделать мне, — Саске закрыл рукой глаза Итачи, крепко целуя его около уха. — Спи. — Да, — прошептал в ответ Итачи, крепче обнимая брата за плечи. *** Саске разбудил звук мотора машины под окном. Он рычал настойчиво и долго, как будто назло вылез из самой преисподней. Было утро. Ясное и теплое, настоящее весеннее утро в городе, без облаков по утрам, без дождя и холодных туманов в низинах. С улицы почти не доносилось никаких звуков проснувшейся столицы, кроме того шума неизвестной машины, которая с визгом унеслась прочь. Ничто больше не могло проникнуть сквозь плотные шторы на окнах. Саске аккуратно, чтобы не разбудить Итачи, вытащил руку из-под его плеча, садясь в постели. Его голова была мутной ото сна, Саске хмуро смотрел на шторы, освещенные лучами солнца с той стороны. Потом он взглянул на своего брата. Итачи еще спал, раскинувшись на спине. Его лицо было спокойным и безмятежным, каждая его черта расслабилась, и Саске невольно улыбнулся, вглядываясь в лицо своего друга, брата, любовника. Он наклонился вперед, касаясь рукой щеки Итачи: она была теплая, гладкая, мягкая. Саске хотел откинуть со лба его спутанные волосы, которые он так бессовестно растрепал и спутал вчера, хотел увидеть его закрытые глаза, поцеловать их, но в этот момент Итачи пошевелился и поднял свои сонные веки. — Я не хотел тебя будить, — тихо сказал Саске, невольно улыбаясь: он знал, что выглядел сейчас как дурак, но ничего не мог сделать с этой улыбкой. А его голос, в отличие от взгляда и улыбки, был низким и грубым ото сна. Итачи растерянно посмотрел по сторонам, потер глаза и лоб и привстал на локти, все еще хмурясь. — Господи, я уже забыл, что я у тебя, — прохрипел он. Саске усмехнулся. — Значит, хорошо спал. — Да, — признался Итачи. — Хорошо. Ему ничего не снилось сегодня. Это уже действительно хорошо. Саске молчал, смотря в сторону. Сначала он хотел предложить позавтракать вместе, но потом решил, что это будет верхом нелепости, словно они были партнерами по бизнесу. Да и после всего предлагать завтрак, как будто они семья или пара — это так глупо. Молчание затягивалось, и Саске не знал, как его прервать, но оно разрешилось само собой: раздался звонок в дверь. Итачи вопросительно взглянул на Саске, а тот нахмурился. Звонок повторился. — К тебе кто-то пришел, — сказал Итачи. Саске покачал головой и потянулся к тумбе за телефоном. — Я не жду никого раньше девяти, я заводил будильник на семь. Он еще не звен… Черт! — вскочил Саске, отбрасывая телефон. Звонок раздался еще раз и еще. Итачи встал вслед за братом, наблюдая, как тот запаивает поверх своего обнаженного тела черный халат и поправляет свои волосы, откидывая пальцами спутанные и слипшиеся пряди со лба. — Не слышать будильники, когда мы спим вместе, — это традиция, — усмехнулся Итачи. — Я не понимаю, какого черта это происходит! — и уже на пороге комнаты, перед тем, как закрыть дверь, Саске обернулся и сказал: — Не выходи, пока я не приду. Итачи только с любопытством проводил его взглядом. А потом оглянулся. Вчера он так и не увидел места, где спал эту ночь. В спальне также практически ничего не было: только кровать, шкаф, высокий стул у зашторенного окна, небольшая тумба и мольберт рядом с ней. Но стены, все стены были украшены картинами Саске, его зарисовками, стены его спальни кричали и пестрили, а Итачи разглядывал их почти с изумлением. Наконец он встал, прислушиваясь к чьим-то приглушенным голосам за дверью. Нашел свою одежду в мятом ворохе на полу, оделся, отдернул тяжелые шторы, щурясь на ослепительное солнце, приоткрыл окно, вдыхая свежий утренний воздух, и сел снова на постель, все еще оглядываясь вокруг. Итачи чувствовал себя странно. Он никак не мог очнуться ото сна, никак не мог ясным взглядом окинуть каждую вещь в комнате, каждую картину. Он никак не мог понять, что в его голове. В ней не было ничего. Ни мыслей, ни Голоса — ничего. Внезапно дверь в комнату открылась, и на пороге появился Саске с дочерью на руках. Итачи, не ожидавший ее появления и вообще забыв о том, что к Саске кто-то пришел, замер, в изумлении смотря на ребенка. — Это твоя дочь? — зачем-то спросил он. Саске, перехватывая ребенка, кивнул. — Да, это Сарада. Его дочь казалась совсем крошечной для своего возраста. Она тихо сидела на руках отца, пристально, пытливо и с любопытством смотря темными глазами на Итачи, словно пытаясь понять, кто он. — Она похожа на тебя, — сказал тот, когда Саске протянул ее ему. — Да, — все так же бесстрастно отозвался он, отрешенно смотря на свою дочь. Итачи ласково улыбнулся ей, а она все так же серьезно и внимательно смотрела на него, не издавая ни звука. Внезапно она попыталась схватить Итачи за волосы, резко потянулась к нему, словно готовилась все время, но Саске тут же взял ее обратно, не давая ей сделать это. — Нельзя, — строго сказал он, и Итачи невольно улыбнулся. — Не будь с ней так строг. — Я ее отец, а не нянька, — холодно возразил Саске. — Я должен ее воспитывать, а не баловать. — Ты должен ее любить, — возразил Итачи. Но Саске в ответ только покачал головой. — Это не повод позволять ей все. Итачи пожал плечами, продолжая улыбаться ребенку. Наконец, когда Саске с облегчением отнес дочь в ее кровать, он вышел из спальни. Ему пора было уходить, пора было вызывать такси, пора было ехать на работу, пора было распаковывать коробки в своей пустой квартире и заполнять чем-то ее белые стены. Итачи отказался от чашки горячего кофе: наверное, Саске как всегда хотел потянуть время перед тем, как они расстанутся, но Итачи решил, что не стоит. Он не хотел больше тянуть с этим. Он должен был уйти как можно скорее, пусть это и выглядело бы странно. Но Саске бы его понял. Он стоял в черном длинном халате посреди гостиной, домашний, непричесанный, заспанный, с отлежанной щекой. Саске щурился на солнце, хмурился и пытался прикурить сигарету, но у него все никак не получалось зажечь зажигалку, пока, наконец, она не вспыхнула оранжевым языком пламени. Саске курил, ходя с пепельницей в руке взад-вперед как вчера вечером; он хмурился, думая о чем-то своем, а халат черным пятном колыхался с каждым его шагом. Итачи все смотрел на своего брата, уже полностью собранный, готовый к выходу, и понимал, что ему как и прежде трудно оставить Саске. Они уже никогда не встретятся, они уже никогда не будут так близки, как были сегодня — у них слишком разные жизни, все слишком разное, и хоть Итачи понимал, что так и должно быть, что все закономерно хотя бы потому, что они родные братья, ему было нестерпимо горько и больно от этого. Саске, наверное, тоже. — Я столько раз оставлял тебя, а мне все равно каждый раз страшно делать это, — вдруг сказал Итачи, не понимая, зачем. Но ему хотелось в последний раз поделиться этой простой мыслью, в последний раз сказать что-то откровенное, что он не говорил даже самому себе. Саске быстро взглянул на него из-под растрепанной челки, затянулся еще раз и небрежно потушил сигарету, с грохотом ставя пепельницу на стол. А потом запахнул халат потуже и босыми ногами медленно подошел к брату, становясь ровно напротив него. — Мне тоже было страшно, — сказал он. Черный халат отливал синим в свете солнца. — Но ты научил меня не бояться этого. Ты заставил меня понять, что ты всегда со мной. Теперь тебе это говорю я, — Саске протянул руку и коснулся груди Итачи, ощущая, как замерла она, даже не решаясь вздохнуть. — В тебе моя кровь. В тебе мои кости. В тебе мое сердце. В тебе все, что есть у меня. Все, — Саске улыбнулся, и его глаза снова прямо взглянули на Итачи. — Ты забыл об этом. Ты думаешь, что я тебя слишком ненавижу. Но я тебя слишком люблю. Это так. Пока ты будешь это помнить, ты никогда не будешь страдать. «Теперь я помню», — хотел сказать Итачи, но только улыбнулся в ответ, а Саске убрал свою руку. Они поняли друг друга. Теперь им уже до конца жизни нечего будет сказать друг другу. Пока Итачи обувался, Саске что-то искал в до отказа забитой бумагами тумбе в гостиной, а потом вернулся, шлепая босыми ногами и держа в руке большую картонную папку, перевязанную черной лентой, такой же, как и его халат. — Вот, — протянул Саске своему брату. — Возьми. Я надеюсь, тебе будет приятно. — Что это? — спросил Итачи. Папка была плотной и увесистой, и он никак не мог понять, что в ней было и зачем ему это нужно. — Ты и все, что с тобой связанно. Я рисовал все эти годы. Посмотришь дома, не открывай сейчас, — попросил Саске, и Итачи уловил в его как будто холодном и сухом тоне тщательно скрываемое не то смущение, не то чувство неловкости. Разумеется, сейчас он не стал ничего смотреть. Итачи уже открыл дверь, думая, что ему сказать на прощание, как Саске остановил его. — Дай мне свой номер, — попросил он. Итачи удивленно изогнул бровь — Зачем? — Зачем берут чужие номера? — как-то раздраженно отчеканил Саске, сжимая пальцами ручку, которую он, судя по всему, взял в тот момент, когда доставал папку. Итачи мягко взглянул на Саске, давя в себе очередную усмешку. — Я думал, мы больше не будем видеться. — Может, не будем, — дернул плечом Саске, протягивая ручку и свою ладонь. — Но мы все-таки теперь братья. Пиши на ней, — пояснил он, показывая на свою руку. Итачи без лишних слов взял ручку и написал своей номер на прохладной и мягкой ладони, в то время как Саске продолжал пристально смотреть в его лицо. — Что ж, — сказал Итачи, возвращая ручку, — прощай. — Да, — кивнул Саске, — прощай. Когда дверь закрылась, он вернулся в гостиную, снова доставая из пачки сигарету и шурша своим черным халатом. Саске улыбался. Он улыбался, смотря на номер на своей ладони и куря сигарету. Он знал, что теперь и Итачи, выйдя на улицу, вдруг ощутит, что он дышит, что-то, что душило его, теперь помогает ему дышать, слышать, жить назло всем и всему. Саске не знает, когда позвонит Итачи. Через день, через десять лет. Но он сделает это, он никогда не позволит Итачи покинуть его навсегда, потому что они оба сыты этим по горло. Слишком поздно, думал Саске и курил, с улыбкой смотря на свою ладонь с написанной на ней номером. Слишком поздно, думал Итачи, ловя такси на перекрестке в пяти минутах ходьбы от дома брата. Слишком поздно постоянно держаться друг друга и вместе с тем о чем-то забывать, думал в последний раз Голос, который уже больше никогда не проснется в голове Итачи.