Синдром Адели

      - Я вообще не понимаю, как это могло произойти! Здесь же толпа народу... Почему… Как это – никто не видел? Это же в двух шагах... Господи... – Софи трясущейся рукой заправляет прядь волос за ухо.       Инспектору Скотланд Ярда кажется, что она прикусывает палец, но нет – судя по всему, до боли зажимает губу...       Общая паника, вспыхнувшая как пожар на бензине, уже схлынула. Это сначала были крики, звонки с десятков мобильных сразу – в «Скорую» и полицию – нелепое мельтешение, брошенные камеры, толкотня на самой площадке и по близлежащей территории. Только пользы от этого не было никакой, один вред. Если какие-то следы вокруг и были, то как теперь их отличить от следов, оставленных съемочной группой и добровольными помощниками – бог весть, а скорее всего, уже и никак...       Вилфорд Лейтон, слегка полноватый полицейский инспектор, с тёмными волосами, на которых отлично видно седину у висков, не очень молодой и порядком усталый, терпеливо ждёт. Ему жаль, конечно, жаль эту женщину. Что вообще может быть страшнее для матери, чем угроза для ребёнка? Но ему нужны ответы.       - Вы хорошо знали девушку, с которой оставили сына, мэм?       - Нет... Я не могу сказать, что хорошо её знаю, но она работает с моим мужем... Мы знакомы, я видела её не в первый раз тут...       - Она сама предложила оставить ребенка с ней?       Софи мотает головой:       - Нет, я держала Криса на руках… Но мне нужно было... отойти, понимаете?       - Да, конечно. И вы попросили её...       - Да, я попросила присмотреть за Крисом, буквально пару минут... – она всхлипывает.       - Хорошо, мэм. Успокойтесь, пожалуйста.       - Зачем им Крис?!       Инспектор чуть хмурит брови.       - Понимаете, миссис Хантер, тут много вариантов... Пока у нас нет всех данных, судить трудно...       - Я не понимаю, зачем кому-то маленький ребенок?       - Ну, например, с вас хотят потребовать выкуп. Киднеппинг – явление не такое уж и редкое... В этом случае в ближайшее время с вами постараются связаться, чтобы выдвинуть требования, назвать сумму за освобождение малыша, место, время...       Софи осторожно открывает сумочку, вытаскивает упаковку бумажных платков, выдёргивает один, но пальцы трясутся, и тонкая салфетка отрывается неровной полоской. Она комкает испорченный платок, вытаскивает второй, прижимает к губам:       - Я слышала, что... что детей не возвращают, даже когда платят выкуп...       Инспектор вздыхает и качает головой:       - С детьми постарше опасность... этого... гораздо выше. Они могут запомнить много деталей, голоса и лица похитителей. Но Кристофер ведь ещё совсем маленький. В этом случает риск для него существенно снижается.       - Правда?       Лейтон уверенно кивает:       - Конечно. Есть и другие варианты...       У Софи начинает дрожать подбородок.       - Какие ещё варианты?       Женщина вздрагивает – от вопроса, заданного из-за её спины, и от рук, опустившихся на плечи. Но нервный озноб сразу чуть отступает, это Бен. Бледный, с плотно сжатыми губами, прямой и словно окостеневший.       Инспектор чуть пожимает плечами.       - Понимаете, мистер Камбербэтч, это сложный вопрос... К примеру, мальчика мог похитить кто-то из ваших фанатов. К сожалению, среди горячо преданных и искренне любящих вас поклонников встречаются совершенно чокнутые типы, - простите, мэм! – готовые на всё, лишь бы... ну... как-то соприкоснуться с вами...       - Каким же сумасшедшим надо быть... Схватить ребёнка... чтобы... чтобы – что? Увидеться с Беном?       - Увы, мэм, да, такое тоже может быть. Но я уверяю вас, миссис Хантер, и вас, мистер Камбербэтч, мы найдем малыша! Не сомневайтесь, мы приложим все усилия, чтобы сделать это как можно скорее... Это дело на особом контроле, и нам уже звонили...       Он ещё что-то говорит, этот усталый инспектор Скотланд Ярда, но Бенедикт уже не слушает. Да-да, понятно, что им позвонили и сказали, откуда-нибудь с верхов, он же – знаменитость и любимец публики, конечно, дело будет резонансное, можно не сомневаться, что всех заставят прыгать выше головы...       Но почему-то вместо хоть мало-мальской даже не уверенности – надежды! – он вдруг чувствует накатывающую, всё быстрее приближающуюся волну омерзительного, гадкого, липко-холодного страха. И Бенедикт отлично знает, что следом его стремительно затопит отвратительная, высасывающая все силы и не слушающая никаких доводов рассудка паника... Чёрт, как ему хотелось бы быть хладнокровным, рациональным и несгибаемым Шерлоком! Но он не Холмс, он – не Шерлок, он – Бенедикт... Всего лишь актёр, несмотря на накопленный за жизнь достаточно незаурядный опыт.       Тому, кто не пробовал паники на вкус, никак не объяснишь, почему весь мир вдруг становится зыбким и непрочным, и почему нет ни одного предмета, который казался бы надежным, отчего все мышцы сжимаются, подёргиваясь как под несильным электроразрядом, и как отчаянно, безумно колотится сердце, и каждый его удар отзывается болью и ужасом... Не объяснишь, что повтори себе хоть сто тысяч раз: это всего лишь подлый страх, и сердцу твоему ничего не грозит, и воздух не кончится в легких через пару секунд, и даже если мир заполнится шумом и темнотой – это ничего не меняет... Каждый раз, когда тебя настигает паническая атака, ты бессилен... И каждый раз ты умираешь... Ты уверен, что именно этого раза сердце не выдержит... именно в этот раз лёгкие сдадутся... именно эта темнота окажется последней...       Ужас, который накрывал его во время похищения, казался... нормальным. Что более естественно, чем страшиться неизвестности и людей, готовых отнять твою жизнь? Но куда страшнее оказалось то, что, раз догнав, паника не желает уходить из твоей жизни и когда всё уже завершилось. Он давно спасён, он вышел из опасной ситуации практически не пострадав, он молодец, справился, и всё позади: допросы, многочисленные интервью, разговоры с родными и психологом, - все оставили его в покое... Но не она!       Закрывающиеся двери ангара, темнота, замкнутое пространство, съезжающиеся двери небольшого лифта, теснота в вагоне метро... – и вот уже всё готово начаться заново! Снова и снова подступает бессилие, заставляющее Бена бить кулаком в стену, лишь бы вернуть себя из засасывающего омута обратно в реальность, доводящее его до злых, чуть ли не истеричных слёз...       Он помнит всё, каждую минуту того похищения, он – взрослый мужик, не сказать, чтобы отчаянный храбрец, но и не самый большой трус на свете! Гонять на мотоцикле по Лондону, прыгать с парашютом, - занятие отнюдь не для слабонервных. Но той тесной удушливой тьмы Бен боится до сих пор...       А ведь Крис – совсем малыш... Господи, это же маленький мальчик, который ничего не понимает: почему вокруг чужие люди, где мама и папа, куда пропал свет... о боже великий, неужели его запрут в темноте?..       Вокруг так много людей... они все говорят... они что-то делают... они мельтешат и суетятся...       Хелен укладывают на носилки, её повезут на «скорой» в больницу, на обследование.       Оцепление из полицейских, выстроились цепочкой, не выпускают никого за пределы площадки.       Лейтон, по-прежнему успокаивает Софи всё тем же разумным и размеренным тоном.       Марк Гэтисс тяжело вздыхает и говорит кому-то: «Вот сейчас мне действительно отчаянно жаль, что я – не Майкрофт...».       Несколько девушек стоят стайкой у кофейного столика, одна плачет, остальные переговариваются тихо и испуганно.       Шум голосов подступает со всех сторон, заполняет пространство, вытесняет воздух... Ещё немного, и паника снова скрутит все внутренности... Ему надо отойти... как можно быстрее, хотя бы на пять минут... Туда, где тихо, где нет людей и разговоров, где он сможет сесть, закрыть глаза и взять под контроль дыхание, сейчас рвущееся, как у загнанной лошади.       Бенедикт выпрямляется, оглядываясь и стараясь не обращать внимания на злой, тонкий звон в ушах. Гримёрка... Она ближе всего, и там сейчас точно никого нет. Через полминуты он прикрывает дверь трейлера, отсекая себя от всех голосов, всех ужасов, всего мира.       Закрыть глаза и следить за дыханием. За тем, как мерно вливается в лёгкие кислород, как плавно из них вытекает. Вдох. Выдох. Пауза. Снова вдох. Выдох... Вдыхать не до самого конца, размеренно, не частить, не стараться захватить весь воздух вокруг, он никуда не денется, а то станет только хуже, гипервентиляция запросто сталкивает в обморок, он знает.       Бешеный ритм сердца замедляется. Вот так. Теперь открыть глаза. Зеркало. Изображение в нём вдруг вздрагивает и чуть раздваивается, а Бен сжимает зубы до боли в скулах: не хватало ещё только слез! Взгляд падает на руки, нет, пальцы не дрожат, но зато он не может отвести глаз от шрама на запястье. Чёртов росчерк, который он всё время прячет то под манжетами, то под браслетом или фенечкой, но ведь на самом-то деле – не сотрёшь, как ни старайся! И всё то дерьмо из памяти тоже не сотрёшь, мать его! А ведь то же самое дерьмо, возможно, сейчас происходит с его сыном...       Паника отступает перед яростью, и он хрипло вскрикивает, не разжимая губ, и одним взмахом сшибает со столика кисточки, палетки, спонжи, спреи в серебристых баллончиках, пузатую косметичку с набором тональников всех оттенков...       Пакет из крафт-бумаги шлёпается поверх рассыпавшихся тюбиков с гримом. Пакет... Обычный. Почему-то очень знакомый. Вернее, очень похожий...       Профессиональная память услужливо подсказывает текст: "Прекрасная бумага... Богемская."       Да, точь в точь, как пакет из серии «Большая игра»! Бен наклоняется, поднимает его – довольно тяжёлый, подписанный ровным и аккуратным почерком: Шерлоку Холмсу. Чей-то идиотский розыгрыш или?.. Мысль о том, что пакет неплохо бы показать полиции, мелькает так смутно, что Бен почти без тени сомнения вскрывает клапан и вытряхивает на ладонь содержимое. Телефон, розовый телефон, на экране которого светится извещение о поступившем MMS-сообщении.       Движение пальца, «мажущее» по гладкой поверхности дисплея.       Фотография Криса. Растерянное личико, глаза смотрят на того, кто делает снимок камерой мобильника.       Бен чувствует, как всё тело начинает трясти крупная дрожь.       Паника наваливается внезапно, обрушивается как огромное ватное одеяло...       Над ним словно снова медленно, как в рапиде, опускается крышка багажника, и наступает непроглядная тьма. Воздух исчезает, оставляя лишь пустоту, которой невозможно надышаться. Тело, замершее в вынужденной неподвижности, одна за другой начинают прошивать болезненные судороги.       Так было с ним самим, но ведь никто не станет делать такое с ребенком?!       На мгновение он выныривает из обступившего, залившего его чуть не по самый подбородок кошмара, и складывает буквы сообщения в слова.       Три короткие фразы.       «Твой сын у нас. Никому не сообщай, иначе он умрёт. Жди указаний».