Украденное солнце

      Ветер свистел в ушах, стук копыт Ваяра отдавался ломящей болью в висках, лес вдоль дороги превратился в единую черно-непроницаемую стену, но Томиану казалось, он не скачет, а плетется, медленно и лениво. Наверное, если оглянуться, то и пылающий разграбленный его родной город все еще виден, а это значит, он по-прежнему далеко от моря, где стоят корабли этих дикарей с Востока.       Хитон его, разорванный в бою, развевался белыми крыльями по ветру, а с разбитой брови на глаза набегала кровь - он то и дело смахивал ее одной рукой, потом брался обеими руками за поводья и яростно подгонял любимого коня.       Быстрее. Еще, быстрее, родной! Мы должны их догнать... Мы должны спасти Лисию.       Земля, взрытая колесами недавних повозок, бежала под ноги с сумасшедшей скоростью. И вот, наконец, молодой человек увидел вдали отблески многочисленных огней и темные суда, покачивающиеся на воде. Боги, да их не так уж и много, но как жестоко и быстро турки расправились с защитниками его родного маленького города! Напали в ночи, как звери. Подожгли дома, желая создать панику и сбить с толку жителей, побили или повязали воинов, понабирали пленных, которых немедленно загнали на повозки и были таковы - наемники-пираты без чести и совести, но разбившие их защиту в считанные минуты.       Томиан скрипел зубами от ненависти и стыда. Как допустили они, мужи греческого города, чтобы их, свободных и образованных, забирали в рабство как беззащитный безмозглый скот? Почему они стали слабы перед лицом восточного врага, который завоевывал их города один за одним, грабил их храмы, забирал их матерей и сестер, их юных воинов? Когда греки разучились защищать свои родные земли?       Он притормозил Ваяра, остановился, прячась за кустами и наблюдая с высоты дороги за сборами врага. Турки стаскивали невольников с повозок и вели их на корабли, несли также мешки с награбленным. Добра было немного, так что отплытие с минуты на минуту должно было состояться, и Томиан отчаянно, до рези в глазах, пытался выявить в толпе невольников невысокую хрупкую фигуру своей сестры. Он дрался за свой дом как мог, но на него, не воина, а простого ремесленника, турки не стали расходовать силы - ударили по голове и оставили лежать у порога собственного дома. И лишь когда он пришел в себя и увидел убитую горем мать, то понял, что должен сделать все от него зависящее, чтобы вернуть сестру в лоно родного дома. И он бросился к Ваяру.       Теперь, глядя как толпу невольников делят на группы и разводят по разным кораблям, как делается это быстро и отработанно - женщин в одну сторону, мужчин в другую - Томиан по-настоящему паниковал. Забыв об осторожности, о том, что вдоль побережья может прятаться разведка врага, он бросился не разбирая дороги вниз, к морю. Ваяр перепрыгивал кусты и ямы, летел над землей словно птица, но корабли уже один за другим снимались с якоря. Понимая, что он никак не успевает, молодой человек в отчаянии закричал, точно мог одной силой слова остановить отплытие врага. Еще больше срезал путь, направив коня к скалистому берегу. Он должен успеть, он не может вернуться домой без юной сестры! Он не отдаст ее этим животным, ее, невинную деву! Он ее спасет.       Честно говоря, в голове юноши не было особо четкого плана, как именно он будет ее спасать. Злость, даже ярость, отчаянная, ранее ни разу не испытанная в такой мере, охватила Томиана, застилая ему глаза. У него ведь кроме отцовского памятного кинжала и не было ничего из оружия. И он всерьез несся на своем темно-шоколадном скакуне на турецкие корабли и думал лишь о том, чтобы успеть доплыть.       Он соскочил с любимого Ваяра, похлопал коня по крепкой взмыленной шее, прощаясь. Гикнул "домой!" А потом вздохнул полной грудью и бросился в море. Вода приняла его приветливо, оказалась теплой и спокойной, и Томиан стремительно поплыл - исчезая в волнах и выныривая среди пены, забрасывая руки далеко вперед, ускоряясь настолько, насколько это было возможно. Легкое стройное тело скользило в глубине и вновь появлялось на поверхности - он точно взлетал над волнами, напоминая мифического тритона. Он любил море и верил, бог поможет, подтолкнет, услышит его мольбу. Он успеет...       И он действительно каким-то чудом успел. Подплыл со стороны открытого моря, чтобы остаться незамеченным, к крайнему из судов - именно на эту галеру чуть ранее отвели пленниц. Трап еще не был убран, и Томиан понял, что удачнее возможности ему не представится. Поспешил под него, зацепился руками за край и попробовал таким образом подняться выше. Пальцы тут же зажгло огнем, засаднило - мокрое тело весило немало и теперь весь вес был на руках. Только бы подобраться ближе к борту - там болтались канаты, по которым вполне легко подтянуться. Только бы никто не заметил его раньше времени! Он взберется на судно, найдет свою сестру и вернет ее домой.       План был практически неосуществим, но юноше в его отчаянии и ярости казалось, что у него все должно получиться, поскольку правда, справедливость на его стороне!       Конечно же, все оказалось не так просто.       Едва он добрался до канатов, подтянулся по ним и ступил на борт галеры, его сразу же заметил невысокий темнолицый воин. Томиан лишь успел увидеть лунные блики, загоревшиеся золотом на коротком изогнутом мече, как этот самый меч едва не снес его белокурую голову. Юноша не растерялся, мгновенно припал к палубе судна, уворачиваясь от клинка. А потом изловчился и со всей силы толкнул огромную бочку, так удачно оказавшуюся неподалеку, на турка. Тот шарахнулся в сторону, даруя Томиану минуту на спасение. Но на подмогу турку уже спешили другие воины.       И Томиан побежал.       Через всю верхнюю палубу до ближайшей лестницы вниз. Пролетел по ступенькам мимо оружейного отсека на нижнюю палубу и буквально врезался в толпу перепуганных невольниц. А через мгновение раздался топот ног его преследователей, бегущих следом по лестнице. - Милый брат! Сдавленный вскрик Лисии, ее протянутые руки, и девушка уже сотрясалась в рыданиях на его груди: - Зачем ты здесь, Томиан? Они убьют тебя... Томиан же лишь прижимал к своей груди ее белокурую голову и молчал, понимая, что загнал себя в ловушку. С палубы не было другого выхода, кроме как наверх. А оттуда уже бежали вражеские воины. И юношей внезапно овладело странное хладнокровие, даже спокойствие. Да, он сейчас умрет. Но умрет, до последнего сражаясь за свою сестру, за ее честь. Матери, Дии, не будет стыдно за него! - Глупец. Безрассудный мальчишка и дурак! Зачем ты оставил мать без защитника, а дом без хозяина? Где мозги твои были? А впрочем, откуда им в таком возрасте взяться... Томиан удивленно воззрился на статную высокую женщину, внезапно подавшую голос и обращавшуюся явно к нему. Глаза ее, большие, слегка раскосые, черные, сверлили его насквозь. А между тем шум усиливался. Воины спускались и через несколько секунд должны были оказаться здесь. И тогда женщина обернулась к другим пленницам: - Мы должны его спасти. Не дадим убить земляка на наших глазах! Томиан открыл было рот и начал: - Я готов умере... Но договорить он так и не успел. Крепкие, хоть и женские, руки втянули его в толпу невольниц, а черноглазая тихо цыкнула: - Не спеши умирать. Умереть это просто, ты вот поборись сначала!       Через пару мгновений на нижнюю палубу с невольницами спрыгнули четверо воинов. Темные бородатые лица, жестокие глаза и сабли в руках. Бедные женщины испуганно сбились в кучу, многие в страхе закрыли лица тонкими накидками.       Вперед выступил коренастый лупоглазый турок и, коверкая слова, проговорил на греческом: - Сюда бежал мужчина, лазутчик из греков. Где он прячется? Девушки зашумели, заоглядывались, теснее сбились в перепуганную стайку. Лишь одна из них осмелилась подать голос. Статная, черноглазая. - Мы слышали шум, видели того, о ком вы говорите, мельком. Но он, заглянув сверху, не стал спускаться. Что лазутчику вынюхивать здесь?       Турок перевел тяжелый взгляд на нее и, пока она говорила, сверлил глазами из-под черных густых бровей. Лицо его, темное, закопченное от ветра и солнца, было непроницаемым, и бедная женщина внутри вся трепетала от страха. Такой зарубит и глазом не моргнет, рука его не дрогнет убить безоружного и слабого. - Не стал спускаться, значит? А ну-ка, расступитесь! Разошлись, я приказываю!       Гаркнул во всю глотку, и несчастные пленницы вынуждены были спешно подчиниться. Встали почти в рядочек, испуганные, бледные. Некоторые плакали, некоторые по-прежнему кутались в платки. Трое воинов принялись осматривать все углы нижней палубы, а этот самый главный, четвертый, медленно начал обходить покорных женщин.       Шел от одной к другой, заглядывая в лица, и задавал один и тот же вопрос - "ты его видела"? Потом переходил к следующей с окриком "а ты?" Девушки испуганно вздрагивали и мотали головой. Стояли, не смея поднять глаза, боясь смотреть страшному турку в лицо.       Наконец, он остановился напротив высокой черноокой, которая отвечала ему. Остановился и невольно приосанился, но все равно оказался ниже статной гречанки. Некоторое время сверлил ее глазами, пока его плеча не коснулся другой из воинов. Коснулся и отрицательно качнул головой. Тогда предводитель зло скрипнул зубами и, повернувшись обратно к невольнице, зашипел ей прямо в лицо: - Где он? Куда вы его спрятали? И снова она дала ему отпор. Со спокойным достоинством ответила: - Вы украли нас из собственного дома. Собираетесь увезти нас с родины и опозорить, продадите рабынями во все концы света. Из-за вас мы никогда не увидим своих мужей и сыновей, отцов! Так что даже если бы лазутчик и прятался здесь, мы бы вам его ни за что не выдали. Рвите пупы свои сами! Умолкла, гордо вскинув голову. Предводитель аж побагровел от злости. Рука его сжала крепче саблю, но тут один из его воинов подал голос: - Данвар-эфенди, похоже, они говорят правду, лазутчика тут нет! Скорее всего, он побежал через оружейную палубу и, возможно, уже наверху. Позвольте нам немедленно отправиться следом или мы упустим его! Глаза Данвара, выпуклые, страшные, еще раз внимательно оглядели плохо освещенную палубу, скользнули по фигурам невольниц и остановились на лице черноглазой. Воин хищно улыбнулся: - Ты недолго проживешь, рабыня, если будешь так распускать свой язык. Будь повежливее с теми, чья страна станет твоей новой родиной! Ладно, уходим. Если он пробежал через оружейную палубу, то мог уже вернуться обратно наверх. А это путь к его свободе. Не знаю, что он тут вынюхивал, должно быть мощь наших орудий, но он и представления не имеет, как сильны наши боевые корабли! Османская империя завоюет весь ваш маленький разнеженный мир! Будь славен неукротимый великий султан Эберкан II и оба его наследника-сына! Ничто нас не остановит!       С этой напыщенной фразой турецкий предводитель развернулся и быстро направился обратно к лестнице. Его воины, бряцая оружием, точно гончие псы, неслись впереди.       Черноглазая гречанка шумно выдохнула, едва преследователи удалились. Заблестев глазами, презрительно сплюнула им вслед и проговорила в полголоса: - Хороши вояки - бахвалиться перед женщинами! Обернулась и поискала кого-то глазами, а потом тихо позвала: - Эй, глупый мальчик, где ты? А потом, наблюдая приближающуюся фигуру, покачала головой и рассмеялась: - Хорош. Да тебя от девицы не отличишь! Бывает же такое! И вправду. Томиан, в одном единственном платке, обмотанном прямо поверх одежды, с узорчатым другим платком на голове, с кокетливой прядью светлых длинных волос, упавшей на глаза, был невероятно похож на девушку. Черты лица юноши были столь утонченными, ресницы длинными и густыми, а губы такими пухленькими и чувственными, что черноглазая, хихикая, прижала его к себе, рассматривая и смущая: - Тебя приодеть, подкрасить, и ты будешь самой настоящей разбивательницей сердец! Неудивительно, что они тебя не распознали. Но Томмиан не разделял ее нелепо веселого расположения духа. Вывернулся из объятий и встал рядом с сестрой. Ответил: - Я не собираюсь ждать, когда меня поведут на рынок рабов! И сестру мою не отдам! Мы... мы сбежим на первой же остановке и вернемся домой. Не знаю, как ваше имя, но спасибо вам за мое спасение! Я это запомню и постараюсь отплатить добром. Черноглазая кивнула, а потом вдруг как-то странно на него посмотрела. Глаза ее, темные как море за бортом, бездонные, как ночное небо, заглянули в его глаза, золотисто-карие. На это мгновение дыхание женщины будто остановилось - она стала походить на статую, недвижимую, немую, внушающую благоговение и даже страх. Однако спустя несколько секунд черноглазая уже мягко улыбалась: - Не за что, дитя. Мое имя - Деянира, и я иногда вижу дальше, чем обычные люди. И вот что я тебе скажу. Твоя судьба вовсе не там, куда ты так жаждешь вернуться. Твоя судьба - за морем, за высокими горами, в городе, который лежит под раскаленным солнцем. Там ты навсегда распрощаешься со своей свободой. Томиан нахмурил изящные брови и мотнул головой все еще в женском покрывале: - Я не верю, что богу есть дело до моей судьбы, поэтому не верю, что она где-то прописана. - Ты очень молод и, должно быть, мало что успел испытать, но в одном ты прав - твоя судьба в твоих руках, да! В твоих руках, но и... на кончике павлиньего пера. - Что это значит? Она лишь покачала головой: - Не знаю, милый. Мне дано видеть многое, но и так мало. _________ - Мне так страшно, госпожа! Худенькая зареванная девушка припала к коленям сидящей Деяниры, а потом вскинула на свою хозяйку полный муки взгляд. Та же ласково улыбнулась служанке и погладила по холодной руке: - Все будет хорошо, Калисса. Я не позволю случиться беде. - Но он, этот лазутчик... Нас накажут за укрытие! - Он вовсе не лазутчик, и его сейчас трудно отличить от нас! Это так забавно, не находишь? - Но, госпожа! - Какая я теперь госпожа? Теперь я рабыня, товар для рынка, как и все мы здесь. Вздохнула и притянула к себе бедную дрожащую Калиссу, обняла, успокаивающе погладила по спине. А тем временем в двух шагах от них брат с сестрой так же тесно прижимались друг к другу, вздрагивали и слушали команды на незнакомом языке, раздающиеся на верхней палубе прямо над их головами. Иноземные пираты, так и не обнаружив "лазутчика" на своем судне, снимались с якоря. Судно дрогнуло, чуть накренилось, послышались удары тяжелых весел о воду. Галера мягко заскользила в открытое море.