Чаровник царя всея Руси

      Хотя и был царь Иван Васильевич окружён кольцом железным, в коем люди вернее верных ему, но была в сердце царском печаль давняя. Как уж сказано, никого из ближних ныне не мог назвать он другом сердечным. Псы государевы — суть холопья, чьё дело — служить воле самодержавной, да некому слова от сердца сказать, как равному, некому головы на грудь склонить в порыве душевном. Даже любимого Фёдора не мог назвать царь другом себе. Как ни кипело бы сердце при взгляде на него, какие бы прелюбы греховные на перинах ни деялись, а всё ж служба да покорность — первое дело Басманова.       А был у царя Ивана друг лет детских Фёдор Колычёв. В прежние годы неразлучны они были, но как женился молодой государь на своей милой Анастасии, упросил друг отпустить его в монастырь Соловецкий. «С женитьбой, бывает, дружбе конец», — так сказал он. Больно полоснули по сердцу Иванову слова те. Да, знать, делать нечего. Вздохнул царь всея Руси глубоко да и отпустил, взяв слово с сотоварища в Москву вернуться, ежели в помощи и совете его надобность придёт.       Сказать тут следует, что пришла таковая надобность. Давно уж Фёдор Колычёв и не Фёдор вовсе, а отче Филипп, настоятель обители далёкой северной. В монастыре ведь как? В братство вступая, смиренным клянёшься быть, не противить воле Божьей, родни своей кровной не ведать, ибо отныне монахи — единственно братья тебе, а более никто. Десять лет жил в затворничестве инок Филипп, соблазны в душе да чреслах побеждая, а как товарищ лет детских позвал, всё ж отказать ему не смог. Не то, что царя всесилильного воли покорился, а друга дорогого просьбам.       А дело-то было вот в чём. Устрашился бывший митрополит Московский деяний кромешников, каковым деяниям противления оказать не смел, ибо на то воля государева. Тут же бояре на него насели: мол, защити, отче, от опалы! Как откажешь им? А государя как ослушаешься? Вот и сбежал владыка из Москвы, митрополию да люд православный сиротами оставив. Тогда-то Иван Васильевич вспомянул друга старинного.       Успел Филипп наслышать об опричниках. Не ведал он всего, что на душе государевой, а потому, приехав, осудил решение о кольце железном. Обрадовался Иван Васильевич приезду любезного своего товарища, но не по сердцу пришлись слова резкие.        — Здравствуй, Фёдор Колычёв! Давно поджидаю тебя!        — Затея твоя не от Бога, а от лукавого. Которое царство обычаев своих не признаёт — тому царству недолго стоять!        — Молчи, владыка, молчи. Пошто суров да жесток со мной, Фёдор Колычёв?        — Не Колычёв я, а смиренный инок Филипп, и твоим делам не пособник.       Тогда припомнил ему Иван Васильевич дни юности своей, когда бояре, что матушку его, великую княгиню Елену Глинскую, ядом извели, вражде начало положили, а сами именем Ивановым земли русские иноземцам закабаляли. По малолетству своему ничего-то не мог с тем поделать Иван, да и тому бездейству предел настал. Старшего боярина Шуйского, что мзду с ливонцев брал да над памятью княгини покойной насмехался, псарям отдал на растерзание. С тех-то пор, хоть и мал был ещё, а порешил Ванечка не бесправным да бессильным быть, не игрушкой в руках боярских, но царём и властелином над всей землей русской. Сирота несчастный покинутый, держался он верой в царство своё будущее.        — Силы многие в длани держу, — так сказывал Иван Васильевич Филиппу. — Железным кольцом опоясан, врагам недоступен. Дружбою Господом обойдён… Был ближайший друг Анастасия — оставила меня. Был Курбский-друг — изменил он мне.       Да и не так страшно было государю за себя, как за дело своё начатое, за царство русское великое. Стояло б оно, а жив Иван иль нет — неважно. Фёдор же Басманов в ту пору, как говорил царь с игуменом Соловецким, вдалеке стоял, слов не слышал. А слышал бы да приказал бы кто молвить молодцу — так сказал бы он, что нет ничего дороже, как только Иван Васильевич, свет его светлый. Сам не понял толком, как полюбил его без памяти, узрев на холме у стен Казанских, а полюбив, грех страшный взял на душу, приворожил к лику своему прекрасному да телу белому. Но не слышал Федя, и не спросили его ни об чём.        — Нет дела более великого, чем державой по старине владеть, — укорил царя монах.        — Врёшь, чернец! Несёшь околесицу!        — Не желаешь слушать пастыря — так сиди один!       Подлинно не желал слушать царь речей таковых, но изнемогла душа без близости дружеской, без слова доброго, другом сказанного. Хотел уйти Филипп, но не пустил его Иван. Бремя власти, что держал на плечах своих, лишь только напервой сладким кому покажется, а вкуси его — так горше отравы, ядовитей белены оно. Просил тогда Иван Васильевич не как царь, но как друг, не покидать его в горе-смятении, а помочь, мудрый совет дать да для того принять на Москве митрополию. Не смог отказать Филипп, но поставил условие, чтоб за опальных заступаться мог.       Что тут поделаешь? Согласился государь. Возвели былого настоятеля в сан митрополичий торжественно. Как из храма вышел — поклонились ему люди московские, великим множеством собравшись. А царица Мария Темрюковна руками своими холёными брала с блюда своего, на свадьбу даренного, монеты золотые да кидала в толпу с крыльца высокого. Передрались все за щедрость царскую, а ей и любо — вот насмеялась да натешилась! Басманов-младший тут же. Владыке кланяется, а сам думает, как бы не полез поп в дела кромешные. А ну как убедит государя отменить опричнину? Иль того хуже — выведет на чистую воду действа его чаровнические? «Много этого попа стало», - подумал он. - «Ох, и много!». Об том думали и все прочие опричные, души свои бессмертные за наместника Божия на земле навек погубившие. Согласиться-то царь согласился, а после закаялся. Подоспел тут Малюта Скуратов.        — Есть холоп один, - говорил он. - Так, не холоп — пёс рыжий. Вот он-то все грехи на себя примет, в любую нору пролезть, если зверь хитрит.        — Так врагов взять, чтоб никто заступиться не успел?- спросил государь, хотя и сам всё понял уж.       Кивнул Малюта, а после получил от царя согласие полное. Вскоре после того схватили, осудили да предали смерти за измену царю родственников Филипповых — бояр Колычёвых-Умных да Колычёвых-Немятых. Узнав о том, опечалился митрополит. Хоть и в рясе он, а всё-таки Колычёв! И бояре всё в свою дуду: заступись, отче, за дело боярское, за уклад старинный!        — Управы на царя беззаконного прошу, - сказала тётка царская Ефросинья, княгиня Старицкая. - Не прошу — требую!       Колебался митрополит, а всё ж согласился смирить царя властью церковной. До того уж сколько слов было между ними говорено, а государь всё в свою сторону тянет. Видать, зря опасались так Фёдор да Малюта, да прочие. Видать, не зря убежал из Москвы предшественник Филлипов. Трудно оно, дело пастыря верховного, хотя, на золотую ризу глядя, не подумаешь о том.       Но и над Ефросиньей гроза собиралась. После смерти царицы Анастасии горе чёрное пало на царя Ивана. Будучи уж в слободе Александровой поразмыслил он и возымел подозрение великое. Фёдор о том оговорками лишь слышал в минуты отчаянья государева. Бывало молился самодержец в церкви своей домовой — аж лоб отбивал о пол каменный, а после шёл в покои да на Федино плечо падал в муке душевной. Очень печалился царский любимец — как помочь терзаниям государевым? Раз не выдержал, заперся в горнице своей одинешенек, не считая кота серого — кравческого товарища по колдовствам, да поворожил. Стало ведомо Феденьке, что отравила кроткую Анастасию тётка царская, а более ничьей вины в гибели её нет. Хотел Федя, Бог знает, как хотел раскрыть царю правду-истину, но как? Как чужую тайну открыть, а своей тайны не выдать?       В стольной Москве будучи, зашёл государь в палату покойной царицы, где всё осталось так, как при ней было. Фёдор за ним хвостом ходил, одного не оставлял. Взял Иван Васильевич в руки чашу Анастасиину да сказал, о своём думая:        — Да минует меня чаша сия…        — Не минует, - шепнул ему Басманов. - А иные чаши ядом полны.        — Чаша? - расширились очи царские серые. - Чаша.        — Кто чашу последнюю, предсмертную царице подавал?        — Из моих рук приняла.        — А тебе кто дал?        — Ефросинья! Неужто она?       Отстранился Федя от ладоней царских, кивнул с видом сумрачным. Вскочил государь с бывшего ложа царицына, схватил своего кравчего да зажал ему рот. Молчи, Федька! Молчи пока про подозрение великое!       «Сколько этак можно?», - с досадой подумал Федя. - «Враги тебе князья Старицкие, государь мой возлюбленный! Вот накрыть бы их всем гнездом! Зачем же медлишь ты?». Правду об грехе Ефросиньином, что голубку-Анастасию отравила, знал опричник верный. Но как, как убедить государя? Как показать ему врагов его, пусть даже они и родня царская?       Случай такой всё же представился.