Драбблы 1D

***

Раз. Дым от тлеющей в полумраке сигареты вздымается высоко к потолку, рассеиваясь полупрозрачным туманом по маленькому, душному, прокуренному помещению. В моей руке большая коктейльная рюмка, и мартини уже почти закончился, лишь где-то на дне плавают одинокая оливка и остатки лимона. И да, этот мартини — уже восьмой за ночь. Чуть поодаль, ближе к окну, на смятой некогда белой постели валяешься ты — прямо в обуви, в грубых черных ботинках, твои ноги покоятся на моей подушке, а спутанные каштановые волосы рассыпались и чуть свисают с края кровати. Ты тоже куришь, но какое-то свое тонкое вишневое дерьмо, а бутылка твоего виски, в отличие от моего мартини, закончилась где-то полчаса назад. И теперь ты скучаешь и залипаешь в потолок, мурлыкая песенки Hurts себе под нос. И чувство, будто это конец. Больше никогда со мной такого не будет. Громкий стук в дверь заставил бы меня подскочить, если бы я не был настолько пьяным. Мой мозг просто не способен воспринимать окружающий мир сейчас, и я реагирую на это вторжение в наше личное пространство лишь спустя пол минуты, и то, по твоей просьбе, больше похожей на невнятное мычание умирающего в грязной канаве животного. Медленно встав с кресла и подойдя к тебе, я пальцем вытираю подтеки от косметики с твоих щек и выпускаю сигаретный дым прямо тебе в лицо. Ты кашляешь, но хрипло смеешься, и я, слабо улыбнувшись, все же бреду к двери, при этом изрядно шатаясь. Распахиваю ее и вижу на пороге Адама, менеджера моего тура по Штатам. Он, в своем неизменном черном пиджаке прямо поверх пижамы, стоит, опершись рукой о косяк, видимо, довольно давно и хмурит густые темные брови. — Луи, четыре часа утра, господи. У вас музыка орет, будто здесь долбанная Коачелла. Может, спать? Тебе завтра на интервью. — Может, — булькаю я, — и спать! Но давай потанцуем, Кэмпбэлл! — я хватаю парня за руки и пытаюсь затянуть в нашу вонючую комнатушку, на что он лишь слабо отпирается, но не пытается уйти. — Эй ты, — бросаю я тебе и вижу, как ты буквально скатываешься с кровати на пол, — Этот красавчик будет тусить с нами! — я, дернув Адама за руку, поворачиваю его вокруг своей оси и хватаю с тумбы свой почти допитый мартини. — Какие интервью? У нас тут веселье в самом разгаре! Какая-то клубная музыка орет из твоей маленькой черной колонки, и перекричать ее просто нет возможности. Да я и не хочу. Один мой взгляд в твою сторону скажет куда больше миллиарда ненужных никому слов. Слушай, ты спасаешь меня, ты знаешь это? Ловишь, едва только я успеваю податься вперед перед падением вниз. Всегда стоишь позади и… Да, ты меня спасаешь.

***

Два. В холле отеля очень шумно, и я вижу у входа кучку назойливых журналистов с их верными оруженосцами — фотографами. Они орут что-то в нашу с Адамом сторону, пытаясь пролезть сквозь прочную стену высоченных секьюрити, а мы лишь идем вперед, даже не смотря по сторонам. В одну секунду я, заметив свою цель, ускоряю шаг, и существенно обгоняю идущего рядом парня. Направляюсь прямо к тебе, сжимая в руке тот кулон в виде маленького сердца, что ты подарила мне и что всегда висит у меня на шее. Твои кучерявые светлые волосы собраны в высокий пучок и перевязаны красной банданой. Джинсовые шортики открывают вид на невероятной красоты длинные загорелые ноги, а твоя белоснежная улыбка, кажется, способна осветить весь лобби этого роскошного пафосного отеля. Случайно, честное слово, не намеренно, отпихнув в сторону какую-то сотрудницу в черной строгой форме, я бросаюсь к тебе. Твои ноги вмиг смыкаются на моей пояснице, а остро очерченные, идеальной формы красные губы прикасаются к моим, так жадно и трепетно, будто в последний гребаный раз. Ты запускаешь пальцы в мои жесткие от геля волосы и блаженно мычишь мне в губы. Ты соскучилась, милая. Я тоже. Поставив тебя на землю и обвив рукамии твою тончайшую талию, я утыкаюсь носом в твой пахнущий сладкими духами пушистый пучок и вдыхаю этот аромат счастья полной грудью. Ты всегда рядом, даже если ты за тысячу километров отсюда, что бы ни случилось. Ты — та, кто никогда не предаст и не бросит. Та, кто терпит все мои заскоки и все мое пьянство. Ночные звонки, рыдания в пять утра и запах травки в номере нашей гостиницы на смятом белом постельном белье. Ты — та, кто придет, едва я только начну набирать твой телефон. Адам расталкивает все-таки прорвавших оборону паппарацци и подбегает к нам, в буквальном смысле отдирая тебя от меня, а меня — от тебя. — И тебе привет, начальник, — твой тонкий голос неожиданно громко звучит в хаусе этого сраного лобби, и ты крепко сжимаешь мою ладонь, закусив пухлую яркую губу. Родинка на твоей правой щеке, честное слово, ослепляет меня сейчас своей красотой. — Вас снимают, — полушипит-полуворчит Адам и вновь расцепляет наши руки. — Луи, ты знаешь, что они все думают и говорят о тебе? А о тебе? — он тычет в твою шикарную грудь длинным тонким пальцем с огромным серебристым кольцом, и ты морщишь лоб. — Шлюха, шалава, дешевая стриптизерша. Вот, как они тебя называют, детка, — Адам хватает тебя за маленькую загорелую ладошку и дергает в сторону, заведя за колонну и пряча таким образом от вспышек. — Оставь его в покое, ты же, блять, знаешь, что он не для тебя. — Прекрати, — я бросаюсь выступить в твою защиту, надевая при этом темные очки, потому что глаза болят от свежего, если можно так сказать, похмелья. Откидываю полы черного пальто назад и опускаю спрятанные за коричневой завесой глаза на свои помятые кеды. — Оставь ее в покое ты, Адам. — Сколько можно? — хрипит парень, осматривая меня и тебя по очереди. — Я устал бороться за твою репутацию, Луи. — А ты просто отпусти ситуацию, — хмыкаю я и закуриваю, а ты пялишься на меня во все глаза и, засунув руки в карманы рваных голубых шортиков, кусаешь внутреннюю сторону щеки. — Ничего я не отпущу, — Адам достает из внутреннего кармана пиджака кожаный бумажник и быстро отсчитывает пять крупных купюр. — На, — он сует их тебе в руки, пока ты бездумно пялишься на его блестящую обувь, открыв рот. — На, возьми, — ты начинаешь сопротивляться, но Кэмпбэлл буквально впихивает их тебе между пальцев. — Возьми и проваливай. Чтобы я больше не видел тебя рядом с Луи, ты поняла? Твои теплые голубые глаза сканируют мое лицо, но не могут понять, что же творится в моей душе за темными стеклами солнцезащитных очков. И пусть сейчас октябрь, мне так комфортнее. А вот я тебя прекрасно вижу. Вижу, как твои огромные глаза наполняются слезами, и вижу, что ты ждешь моей защиты. Но я слишком устал, и у меня нет сил опять сейчас спорить с Адамом. Поэтому я, опершись плечом о мраморную колонну и показав красивый фак в камеру, продолжаю курить и молчать. — Х-хорошо, — ты бросаешь на меня последний умоляющий взгляд, но я отворачиваюсь и лишь выпускаю очередную порцию едкого дыма вверх над своей головой и корчу рожу все тому же несчастному фотографу. Я слабак, да, но сейчас мне проще дать тебе уйти. Я же знаю, что ты все равно будешь моей, всегда. Пусть это, кажется, и конец нам. — Прощайте, ребята. Ты разворачиваешься на пятках, скрипнув розовыми кедами, и спешишь в сторону выхода из отеля, зачем-то прикрывая лицо рукой, хотя нас только что фоткали целующимися. Я гляжу на твою худощавую спину, оголенную в разрезе яркого топа, на твои идеально стройные ноги и глотаю слезы, рождающиеся под непроницаемыми стеклами очков. Адам принимается с кем-то говорить по телефону, а я же сжимаю металлическое сердечко в кулаке и, мысленно сказав тебе «до свидания», засовываю его под хлопковую футболку.

***

Три. Застегнув пуговички на моей длинной зеленой клетчатой рубашке, ты потягиваешься, демонстрируя мне свою идеальную задницу, и выглядываешь на улицу, погруженную в мрачную серую ночь, отодвинув для этого бордовую штору чуть в сторону. Смятая белая постель тут же словно леденеет, едва ты покидаешь ее, и мне становится настолько холодно, что я с головой забираюсь под одeяло и дышу себе в ладони, чтобы хоть капельку согреться. — Видела твои фотки с той блондинистой сучкой, — твой низкий томный голос прорезает звенящую тишину, и я зарываюсь в одеяло еще сильнее, фыркнув себе под нос какое-то очередное ругательство. — Она запрыгнула на тебя, словно ты оплатил ей приватный танец в одном из вонючих баров, где эта шмара работает. Я резко скидываю с себя мятое одеяло и сажусь на кровати, словно по струнке выпрямив спину. Пружины подо мной противно скрипят, и этот звук вынуждает тебя, поморщившись, повернуться ко мне лицом. Ты одергиваешь длинными наманикюренными пальцами край своих черных кружевных трусов и довольно хмыкаешь, понимая, что задела меня за живое. — Ну что ты смотришь? — подходишь обратно ко мне и наклоняешься, опершись руками о спинку кровати по обе стороны от меня. Твои темные, почти черные короткие волосы топорщатся в разные стороны и щекочут мой нос. — Я не права? Она не стриптизерша? Не шл… — Заткнись! — ору я тебе в лицо, со всей силы оттолкнув тебя от себя. Ты с грохотом летишь на пол, и моя рубашка бесстыдно задирается, оголяя нижнюю часть твоего тела просто до неприличия. Возможно, ты могла бы заплакать сейчас, как это делаю я, но ты вскакиваешь на ноги и тут же залепляешь мне звонкую пощечину. — Послушай, милый! — ты тоже принимаешься орать, и моя рука непроизвольно тянется к пачке сигарет, что лежит на тумбочке. Едва я беру в руки одну, ты с силой шлепаешь меня по пальцам, и она падает на кровать. — Томлинсон, я сказала, брось это вонючее дерьмо! И не смей так со мной себя вести! Я, блять, не одна из твоих гребаных шмар! — Да?! — я вскакиваю с кровати и неожиданно, осознав всю глупость нашей ссоры, замираю напротив тебя. Ты тоже будто каменеешь, сложив тонкие бледные руки на груди, и, лишь тяжело и часто дыша, смотришь мне прямо в глаза своими ледяными карими. — А что же ты тогда, скажи на милость, делала в моей постели?! В пятый раз за неделю! Ты делаешь три широких шага назад и сделала бы еще, думаю, но твоя поясница с грохотом упирается в туалетный столик, и с него падают мой гель после бритья и какой-то дорогущий одеколон. Последний со звоном разбивается о темный паркет, и в комнате тут же начинает ужасно пахнуть мной и спиртом. Два запаха, что так хорошо тебе знакомы. Ведь ты — одна из тех, кто ловит меня, обернув свои огромные крылья вокруг моего бесполезного и никчемного тела, укрывая от шторма, что вокруг. И ты знаешь мои ароматы, как никто другой. Я, откинувшись на спинку кровати, молча слежу за тем, как ты натягиваешь свои черные кожаные леггинсы и влезаешь в ботильоны на толстом каблуке. Твоя кожанка ложится на худые плечи, как будто была для них создана, а я тем временем снова закуриваю, несмотря на твое демонстративное кашлянье. — Ты ошибаешься, если думаешь, что я всегда буду рядом, чтобы утирать твои сопли, Луи, — замерев в проеме, ты словно нехотя оборачиваешься, на ходу собирая короткие темные волосы в низкий хвостик. — Я уйду, и ты останешься совсем один. Ты потеряешь всех, я обещаю тебе. Потому что ты мудак. И мне больше нечего тебе сказать. Ты хватаешь с тумбы возле входа свою книжку с романом «Кролик, беги» и, психуя и от этого торопясь, засовываешь ее в маленькую черную сумочку, которую тут же перекидываешь через плечо. Уже открыв дверь, ты будто что-то вспоминаешь, и, вернувшись к постели, садишься на корточки и открываешь мой мини-бар. Вынимаешь оттуда маленькую бутылочку бейлиса и такую же с водкой, и они отправляются следом за книженцией Апдайка. — Я обещаю тебе, — ты обращаешься ко мне почти шепотом, будто бы в последний раз, — Ты останешься в полном одиночестве, Луи. Ты будешь никому не нужен в один день. И сдохнешь ты тоже один. Пока. И громко хлопаешь дверью.

***

Четыре. Твои теплые мягкие руки обнимают меня, пока моя голова покоится на твоей пышной груди. Волнистые русые волосы лезут в рот и глаза, но я не убираю их, потому что у меня даже нет сил пошевелиться. Твоя светлая ночная рубашка кажется желтоватой на фоне белоснежных, но уже смятых простыней. Твои округлые формы прямо подо мной дарят чувство бесконечного уюта и какого-то небывалого покоя. Просто пообещай, что никогда не отпустишь меня. Пожалуйста. Мне не хочется курить или пить, мне хочется просто лежать и не двигаться. И так и умереть, в этом треклятом номере пафосного отеля. С тобой. В твоих лучших в мире объятиях. Ты медленно сажаешь меня, зафиксировав в нужном тебе положении, словно куклу, и принимаешься пальцами расчесывать мои спутанные волосы. — Тебе бы побриться, малыш, — мягкая теплая ладонь проходится по моей колючей скуле, и я блаженно прикрываю глаза. — А то, когда я уеду, никто из стилистов больше не будет так о тебе беспокоиться. Только мне есть дело до тебя, а остальные просто хотят заработать деньги, причесывая твою густую шевелюру. Я молча киваю, пялясь в отражении зеркала на свои огромные желтые синяки под глазами и на розоватые потрескавшиеся губы. На носу вскочил прыщ, будто бы мне снова семнадцать. Но мне не семнадцать. И нет рядом матери, нет рядом верного друга, нет рядом никого. Кроме тебя. Твои вязкие объятия позволяют погрузиться в них, словно в теплую ванну, и я просто утопаю в тебе, наслаждаясь нашими последними минутами вместе. Ты — последнее, что у меня есть. И тебе всегда было не наплевать. Если я валялся в своем номере на полу после очередного выступления и бился в истерике, Адам звал тебя и ты всю ночь проводила со мной на помятой постели и обнимала меня вот так. Если я отказывался выходить на сцену, ты спокойно пристраивалась ко мне сзади и тихим нежным шепотом унимала мою тревогу. Если я орал, что не хочу жить и хочу пойти в гребаное окно, ты давала мне веру. И смысл. Тепло. Это то, чего мне так не хватает все последние десять лет моей жизни. У меня есть куча денег, есть куча поклонниц, готовых лечь в мою постель по первому моему зову, у меня есть слава и признание. Но нет никакого, мать его, тепла. И ты могла бы всегда быть той, кто изредка бы давал мне его. И ты раньше ведь давала. Но всему приходит конец, и даже теплому камину наших отношений в тесном номере отеля — тоже. Ты старше меня, ну и пусть. Ты знаешь, чего хочешь. Ну и пусть. Ты хочешь двигаться дальше, а не продолжать идти вниз вместе со мной. Ну и пусть. Ну и, блять, пусть. И не буду жалеть. И не буду скучать. Я ведь просто не умею. Буду пить мартини и виски ночами, буду причесывать и брить себя сам. Буду гладить себе футболки и толстовки. Буду курить на балконе в гордом одиночестве. И ни капли я не буду скучать. Ни по тебе, ни по твоим рукам, ни по ощущению нирваны рядом с тобой. Так и знай.

***

Конец. Моя голова ложится на сложенные на барной стойке руки. Я лечу вниз, утопая в своих мыслях и несбывшихся мечтах, а также в бокале мохито-бакарди, что стоит ровно напротив. Я лечу, бесконтрольно вращаясь, и в моем открывшемся парашюте огромная дыра, размером с мое разбитое сердце и со все сердца, что я разбил. Перед глазами все плывет, но я все же вижу Адама чуть в стороне, он сидит в своем любимом черном пиджаке и болтает с какой-то светловолосой красавицей. Единственное, что позволяет мне не потерять моего товарища из виду — его золотые часы, что блестят так, что их сложно не заметить. Адам улыбается и громко смеется, а я падаю. И делаю следующий глоток мохито, сжимая в кулаке кулон в виде сердечка. Наверное, я умру в одиночестве. Потому что я мудак. А, может, все-таки появится тот человек, который спасет меня и остановит мое неконтролируемое падение. Но что-то подсказывает мне, что я приземлюсь и ударюсь о землю, как долбаное пушечное ядро, и разнесу все, что когда-либо окружало и будет меня окружать. Пути назад нет. Я совсем один. В огромном баре с сотней людей я один. И мои глаза сами закрываются, пока рука безвольно тянется к пачке ментоловых сигарет в заднем кармане джинсов. Голос Адама уже звучит словно издалека, и я погружаюсь в холодную, бессмысленную темноту. Неужели, это все так и закончится? Так, как говорила мне ты, ты, ты и ты. Пусть и не хочется в это верить, но, кажется, так и будет. И я мог бы что-то сделать тогда, но уже не сейчас. Ловить меня, судя по всему, теперь окончательно поздно. Нашелся бы хотя бы тот, кто бы смог укрыть своими крыльями мое разбитое безжизненное тело, когда я упаду.