Вернуть тебя тебе

Где-то в чернильной завесе влажного тропического леса раскатисто мяукает дикая чёрная кошка. Стив слышит её отчётливо и остро, словно она гуляет у него за спиной, а он не находится на высоте самых макушек деревьев, на балконе резиденции короля Ваканды Т'Чалы. Это брачная песня — так рассказали ему местные. Она отличается от агрессивного рёва или фырканья, не похожа на вой, когда в темноте ночи дерутся два разъярённых самца. Она глубокая и бархатная, призывная. Так самка в течке зовёт самца, так самец ищет самку, поводя длинными усами и принюхиваясь. От этого звука у Стива мурашки быстро бегут по позвоночнику — от поясницы и вверх, пока не расходятся и не замирают под лопатками. За его широкими плечами влажно и устало вздыхают джунгли. Жизнь в них не затихает ни на секунду, и, кажется, каждый миг там, всего в нескольких десятках метров, кто-то кого-то ест, кто-то рождается или умирает, и этот круговорот жизни завораживает. Стив мимолётно задумывается, как мудро устроено у животных. И никто не ропщет. Он думает, почему у людей всё настолько сложнее и запутаннее. Мысль не задерживается в его голове надолго. Он стоит на балконе дворца-резиденции, опираясь на перила бёдрами, и чувствует, как на его коже, лице и одежде оседает тяжёлая, тёплая тропическая влага. Но и это его волнует мало. Он смотрит за стекло — видовое, во весь его рост — и видит за ним большую полукруглую комнату, освещённую только прикроватным бра. Сама кровать, огромная и по-королевски шикарная, в нескольких шагах от окна. Она расправлена, всклокочена, словно на ней прыгали и играли в прятки маленькие дети. Баки сидит на самом краю. На остатке его бионической руки, на том небольшом огрызке, надет изоляционный рукав-чехол. Он посажен намертво и не снимается — во избежание попадания внутрь воды или чего угодно ещё. Даже для самого Баки этот остаток бионики и проводов опасен. Но тот наотрез отказался от предложения попытаться удалить его, навсегда отсоединив от тела. Позже, внимательно изучив рентген-снимки, лучшие врачи Ваканды сами отказались от этой идеи. Удалить протез невозможно, он впаян и слит почти с половиной тела Баки, связан с позвоночником, шейным отделом, с рёбрами и лопаткой. Он — его неотъемлемая часть. И Стив наконец смирился с этим, как, видимо, давно смирился Баки. Его не отталкивала и не пугала — разве что только пару самых неожиданных раз — его пластинчатая, щёлкающая и гудящая сервоприводами рука. Его не отталкивает и сейчас её отсутствие и то, как часто рассыпаны страшные шрамы по коже вокруг места сплава тёплого и холодного. Его ничего не может напугать в Баки, ничего не может поменять его отношения, глубоких и невостребованных чувств. И это даже не тяжело и не обидно. Это как тоска самца чёрной кошки, на чей зов не откликается самка. Неизбывная и чёрная, как собственная шкура. Стив снова слышит её безответный брачный вой посреди ночи и пытается унять дрожь, зарождающуюся где-то над крестцом. Воздух, сладкий и влажный, никак не получается вдохнуть полной грудью. Баки по ту сторону, в спальне с кондиционированным, приятно свежим воздухом, сидит и смотрит на своё отражение. Он знает, что Стив на балконе — тот проходил мимо, когда вышел на улицу. Но он не видит его. Окна тонированы, а за ними — чернильная темень джунглей и неба, в котором рассыпаны звёзды. Столько, что Стив, когда увидел впервые, по-детски запрокинул голову и чуть не задохнулся от восторга. Баки не видит его. Он смотрит на свою левую руку пристально и обвиняюще. Стив видит, как приподнимается его искалеченное плечо с лямкой белой майки. Словно он двигает рукой, которой нет. Представляя, что она есть. И не принимая себя таким, удивляясь каждый раз, пытаясь что-то сделать, что-то взять или обхватить, или поймать. И в первую секунду на его лице всегда удивление, сменяющееся секундой паники, а после, по обычаю, злостью. Не успеть привыкнуть к такому за несколько недель — Стив не уверен, но может представить, всегда перенося чужие ощущения на себя, чтобы проникнуться. Отними у него ногу или руку — когда он придёт в себя? Когда станет функциональным настолько, чтобы не пытаться действовать отсутствующей частью тела? И наступит ли этот момент? Баки не дали времени. Он сам себе не дал. Это седьмая по счёту их встреча. И этого чертовски мало, но не Стиву диктовать свои правила. Баки спит по шесть-семь недель в своей стеклянной капсуле, просыпаясь на следующую неделю, чтобы пройти курс реабилитации и попыток добраться до его программы, а затем засыпает снова — в холоде, и крошечные инеистые снежинки повисают на его опущенных ресницах. Он спит, как та принцесса из Диснеевского мультика. Стив хлопает себя по лбу за дурацкую аналогию, но всё равно раз за разом вспоминает о ней. Вот только вокруг не суетятся гномы, а под собой Стив не находит белоснежного коня. Разве что птиц и зверья так же предостаточно. Баки просыпается, и они встречаются, и говорят, и тренируются, и едят вместе. После чего спят в одной кровати, прижимаясь друг к другу обнажённой кожей, которая в кондиционированной прохладе их спальни кажется неестественно горячей. Они обнимают друг друга, хотя чаще это Стив обнимает Баки, укрывая и обволакивая собой. Это вся их близость, и как бы сильно Стив не хотел большего, он попробовал лишь однажды, и Баки остановил его, накрепко перехватив кисть у самого паха. Без единого слова. Стив больше не пробовал. Он принял и это, привыкнув со временем к тому, что секс в их ситуации выглядит довольно мелко и поверхностно, не в пример объятиям — доверительным и жарким, обещающим защиту и покой, и лучший завтрашний день. И если бы Баки всё на самом деле устраивало — Стив бы смог быть довольным и этой малостью. Но Баки дрожит и плавится, после чего срывается и сбегает в ванную комнату; он возвращается и тут же уходит в себя, отдалятся и закрывается со всех сторон, блокируя любые эмоции. Словно торопится, чтобы отведённая им неделя поскорее пролетела, и он снова мог бы спрятаться за стеклянной створкой криокапсулы ото всех. И от себя в первую очередь. Словно просыпается только для того, чтобы проведать свою неполноценность, убедиться, что всё так же, как и было — что руки нет, и он может и дальше упиваться этим чувством, глядя на себя. Чувством, которому Стив никак не может найти названия. Баки сидит на краю кровати и смотрит на себя — ровным и пустым взглядом, словно чуть брезгливо. Он выглядит как человек, сомневающийся хоть в какой-то своей ценности, как человек, который понять не может, из-за чего вокруг столько беготни. Ведь можно всё устроить гораздо проще, раз — и… Стив резко выдыхает и берётся за ручку балконной двери, сильным движением сдвигая её вбок. На него пышет приятной прохладой, и он даже ёжится от первого ощущения, пока задвигает дверь за своей спиной. Баки едва заметно вздрагивает и слабо улыбается ему, встречаясь взглядом. — Стив? Ты весь мокрый. Стив прислоняется к окну, скрещивает руки на груди, набирает побольше воздуха, и… — Встань, пожалуйста, — говорит он голосом, которым обычно с Баки не разговаривает. Никогда. Он низкий и бархатный, и он же - стальной, не подлежащий возражениям. Стив сам пугается его — откуда что в нём берётся? Баки растерян не меньше. В его глазах непонимание и вопрос: — Что? — Встань, пожалуйста, и подойди ближе к окну. Бак. Стив крепче сжимает зубы, обозначая линию челюсти, и смотрит безо всяких сомнений. Баки, посидев недолго в недоумении, наконец смиряется с просьбой, вяло хмыкает и поднимается с кровати, чуть заваливаясь набок и тут же выравнивая своё тело. Его лоб прорезают глубокие морщины. Он смотрит на Стива через отражение в тонированном стекле. — Хорошо. И что дальше? — Не говори ничего, — отвечает Стив тем же тоном и двигается к нему — мягко и неслышно. Он изо всех сил держит себя в руках, но правда в том, что его внутри колотит. Он каждый раз не знает, что делать — его никто не учил разбираться в чужих чувствах, никто не давал советов. Да и ситуация не та, чтобы ходить по друзьям и жаловаться на жизнь. Он никогда не делал подобного даже в далёкие голодные времена. Проблема в том, что бороться со своими демонами у Баки нет сил, а скоро не станет и желания. И Стив не знает, как помочь, что ещё может сделать для него. Он хочет взять свои глаза, свои мысли и отдать их Баки. Чтобы он понял, чтобы увидел себя глазами Стива, понял его мыслями, почувствовал его чувствами. Это невозможно и фантастично, и Стив, останавливаясь у Баки за спиной, задерживает дыхание от осознания того, что наконец решился. Его руки сами собой ложатся Баки на талию, на мягкую ткань хлопчатобумажной футболки — и Баки вздрагивает от прикосновения. Стив видит, как Баки следит за его руками в отражении, и взгляд у него напряжённый донельзя. Он весь подбирается и, кажется, не дышит, когда Стив, медленно выдохнув, начинает вести руками вверх, удерживая сильное, жилистое тело буквально в своих ладонях, сжимая в пальцах. Он достигает ключиц и ведёт по коже на твёрдых длинных косточках одними подушечками пальцев, приглаживая снова и снова. А после хватает майку за ворот и одним движением, от которого Баки ощутимо дёргается, разрывает её спереди напополам и стряхивает с плеч на пол, тут же стягивая до лодыжек мягкие длинные штаны. Баки нервно дрожит, оказываясь совершенно голым перед огромным стеклом видового окна, и Стив, ощущая эту дрожь под руками, хочет надавать себе по шее, обнять и успокоить, но не делает этого, чувствуя себя несколько гадко. Он протягивает руку сбоку от Баки, там, где должна быть его рука — там, где нет ничего кроме жалкого обрубка в изоляции — и касается длинными, напряжёнными пальцами стекла. Касается отражения Баки там, где твёрдо стоит тёмно-розовый в окружении светло-коричневой ореолы сосок. И гладит, до скрипа по стеклу гладит его большим пальцем, отчего Баки сглатывает. Стив касается его левой ключицы, если верить снимкам, железной под белой, теплой кожей. Гладит её, водя по стеклу, вкладывая в движение всю свою нежность, свой трепет, выдавая своё поклонение. Он обводит рельеф грудных мышц по отражению и всей своей раскрытой ладонью словно гладит живот, соскальзывая к блядской дорожке волос, отчего Баки шумно выдыхает и подбирается, и мышцы его пресса ощутимо сокращаются, проявляясь отчётливее под кожей. — Ты такой красивый, что у меня руки дрожат, — тихо, доверительно говорит Стив ему на ухо. И он не обманывает — его напряжённая рука на стекле едва заметно подрагивает, и он настолько взволнован, что даже не чувствует собственного возбуждения. — Весь, целиком. — Стив чуть задерживается около пупка, а затем соскальзывает ниже и накрывает своей ладонью отражение полувозбуждённого, наливающегося кровью члена. — Здесь, — говорит он, и его голос срывается хрипом, а Баки начинает дрожать. — И здесь, — припечатывает он, накрывая отражение культи. Он гладит и ласкает стекло со всей нежностью и осторожностью, пока Баки вдруг не издаёт глухой стон и не заваливается на него, назад, всхлипывая и корчась от нахлынувших эмоций. Стив обхватывает его руками со спины, отгораживая собой от всего внешнего мира, на который ему сейчас плевать — совсем недавно он понял, что сколько бы ни боролся за мир, тот всё равно выберет путь разрушения, и, возможно, просто ещё не пришло время для глобальных перемен. Но сейчас он там, где должен быть, и делает всё, что может. Баки трясёт в его руках, и Стив понимает, что готов держать его хоть всю ночь, пока из него не выйдут и не растворятся в темноте за окном все его демоны: жалость к себе, непонимание, страх, ненависть, обиды, и кто его знает, что там ещё. Баки никогда не говорил с ним об этом, сколько бы Стив ни показывал свою готовность к самым тяжёлым разговорам. Он видит в отражении, как растрепавшиеся волосы закрывают Баки лицо, и их мучительно хочется откинуть, убрать назад, чтобы ушла ещё и несвойственная ему робость, и неуверенность в себе. Стив держит крепко и понимает, что не в этот раз. Он не собирается разжимать объятий. — Даже если я разобью это стекло, — говорит он ему дрожащим от волнения голосом, который никто кроме Баки и не слышал, — даже если я разобью все зеркала, то, что останется за ними — и есть ты, Бак. Ты никуда не денешься. Ты не тот, снаружи, что бы с тобой ни произошло. Ты тот, кто остаётся один в полной темноте, когда ты закрываешь глаза. И когда же до тебя это дойдёт? Я так скучаю по тебе. По тебе, который понимает разницу между собой и отражением. Баки ничего не отвечает. Стив видит, что у него дрожат губы, и вздыхает. И обнимает ещё крепче, утягивая за собой на кровать. Когда Баки немного расслабляется в его руках, Стив готов задремать, пригревшись в тепле родного тела. И тем больше он ошарашен, когда до него доносится хриплое: — Дотронься до меня так же, — Баки первый раз просит его, и хотя Стив не видит его глаз, он слышит это в голосе — смятение, и желание, и надежду. — Так же, как ты касался моего отражения. Стив лихорадочно размышляет несколько секунд, а затем перемещается, подминая Баки под себя, и крепко, но очень целомудренно целует. — Не сегодня, — говорит он с мягкостью и строгостью, пряча в голосе навалившуюся усталость. — Я хочу, чтобы ты ждал. Чтобы хотел этого, мечтал… — Садист, — выдыхает Баки и едва улыбается уголком рта. — Чтобы предвкушал, — заканчивает Стив и тоже улыбается подобием своей светящейся улыбки. Он на самом деле вымотан, как не после каждой миссии бывало. Но он уверен, что так будет правильно. — Однажды, очень скоро — обязательно.