Вернуть тебя тебе

Стив осознаёт, что подходящего момента не будет. И дело тут не в его нетерпении или в том, что Баки так и не может достаточно расслабиться и почувствовать всё исходящее от Стива понимание, безоговорочное принятие и безграничное тепло. Он засыпает за стеклом криокамеры, покрываясь мерцающими инеистыми снежинками, и хотя с его памятью о предшествующих событиях после процедуры всё в относительном порядке, сам Баки каждый раз в своих ощущениях словно откатывается на начальную точку. Каждый криосон отбрасывает его назад, к тому безмолвному пренебрежительному разглядыванию себя перед зеркалом, и прежде чем Стив понимает, в чём проблема, проходит ещё два цикла. Два с половиной мучительных месяца, когда Стив держит себя в руках на последней грани, присматриваясь, пытаясь уловить хоть что-то, что послужило бы ему сигналом. И не находит этого. Зато понимает лучше, что происходит с Баки, и что его глупое обещание оказалось не более чем уступкой собственной нерешительности. Осознание бьёт его под дых, ощутимо до физической боли, и Стив, без перерыва размышляющий о сложившейся ситуации, останавливается на пороге ванной комнаты в их спальне и ударяет себя по лбу ладонью. — Дурак… какой же дурак, — шепчет он сам себе и тут же оглядывает комнату. Кровать по обычаю разворошена, но Баки нет. Только неплотно задвинута широкая балконная дверь. Стив не сразу решается идти туда. Им обоим нужно порой побыть одним, только со своими мыслями и чувствами, но если для Стива одиночество всегда проходит с мыслями о Баки, то что происходит в такие моменты с Баки, Стив не может точно поручиться. Как бы не было беды. Поэтому он собирается с духом и, ненадолго поджимая нижнюю губу и хмурясь, выходит на балкон. Баки стоит в одних джинсах, держась за прочные стеклянные перила единственной рукой, и смотрит в ночь — наверх, на усыпанное звёздами небо. У Стива внутри на миг словно сжимается всё, и из этого ничего вдруг расцветает бутон — по ощущениям, дикой пёстрой орхидеи, что они недавно видели на прогулке в королевскому саду. Именно так выглядела бы смесь чувств, что накрывают его с головой: нежности и почему-то вины, — расплывчатые тёмные пятна на лепестках кремово-фисташкового цвета. Он, не раздумывая больше и вообще сомневаясь, что может додуматься хоть до чего-то верного или правильного в сложившейся ситуации, отдаётся на откуп движению сердца. Может, проносится в его голове, именно так и надо было действовать с самого начала, заглушив постоянный шепоток неуверенности. Просто взять — и обнять со спины. Крепко, надёжно, не обращая внимания на то, как Баки вздрагивает от прикосновения и навязанных объятий. Потому что после, когда осознаёт себя и того, кто его обнимает, он всегда расслабляется, и перетекание из одного состояния в другое Стив так отчётливо чувствует своими широкими ладонями, своими руками и грудью, что только упоенно закрывает глаза и зарывается носом в длинные волосы, глубоко вдыхая их запах. Его почти не чувствуется — запахи ночных джунглей забивают, подавляют и царствуют вокруг. Они слишком пряные и тяжелые, наполненные влагой, слишком непривычные, и Стив даже рад спрятаться от них в волосах Баки, чувствуя, как тот расслабляется в его объятии. — Чего бы ты хотел? — глухо, неразборчиво спрашивает вдруг Стив, целуя волосы губами. — Если бы всё было возможно. Чего бы ты хотел? Он спрашивает, и ждёт почему-то желаний, как бывало у них в детстве. Чтобы выздороветь, к примеру. Или чтобы что-то получить такое, яркое и неподъёмно дорогое, о чём обычно только мечтаешь, проходя мимо витрины новенького торгового дома. — Начистоту? — тихо спрашивает Баки, и Стив слышит в этом странную робость и едва пробивающуюся надежду. Он фыркает Баки в волосы, успокаивающе трётся носом. Конечно, начистоту. Иначе какой в вопросе смысл? Баки глубоко вдыхает и выдыхает — Стив чувствует движение его рёбер под своими руками. И говорит: — А начистоту... Я хотел бы уехать так далеко, где животных встретить проще, чем людей. Где людей вообще нет. Где нет связи. Какой-нибудь глухой лес, я не знаю. Аляска. Или Сибирь. Построить дом, маленький, но надёжный и теплый. Чтобы до ближайшей дороги идти день пешком, а до поселения — и того больше. Чтобы было тихо. Но не как у нас в комнате, а другая тишина. Ты понимаешь? Стив понимает. Он слушает звуки ночи, и лес в темноте перед ними никогда не молчит. Нет ничего лучше этой тишины. Внезапно он проникается нарисованной Баки картиной до лёгкой возбуждённой дрожи во всём теле. — Замёрз? Стив хмыкает и улыбается, прижимаясь теснее и целуя Баки в шею — на самом деле в волосы, потому что через них до кожи не добраться, даже зарывшись носом. Слишком густые они, слишком непослушные. — Проникся. Представил. Такое место, где, если попадаешь в переплёт, рассчитывать можешь только на себя, так? — Именно. Чтобы ни единой живой души на мили вокруг. И чтобы никто не знал. Стив вздыхает. — И если не можешь справиться с чем-то или попадаешь в ситуацию на охоте, например, или просто ногу сломал, то будь уверен, что сдохнешь, если не выкарабкаешься. И никто этому не помешает. На этих его словах он сжимает Баки так сильно, что тому наверняка больно. Но Баки только резко выдыхает и не говорит ничего, оставаясь в руках Стива расслабленным, словно не имеет костей и позвоночника. — Я бы хотел, чтобы ты был там… вместе со мной. Я не хочу больше засыпать за этим чёртовым стеклом, не хочу реабилитации, не хочу социализироваться, не хочу прятаться в Ваканде. Я не хочу быть, как нормальные люди, я просто хочу, чтобы меня… Стив перехватывает Баки за руку и разворачивает к себе, резко и неуклюже. Но тот сразу закрывается, уходит от поцелуя, опуская голову и упираясь Стиву в грудь рукой. — Я буду с тобой, где ты захочешь, — Стив сглатывает, пытаясь протолкнуть застрявшую в горле обиду. — Это бессмысленно. Всё, что мы здесь делаем. Ты теряешь время, просиживая недели тут, пока твоя команда… — Я сам разберусь с командой, Бак, — жёстко обрывает его Стив. Он не собирается говорить о своих людях сейчас, когда проблема, самая важная на данный момент, повисла в воздухе без решения. — И вопрос не во времени. У меня его столько, сколько будет нужно. Но ведь ты… Стив обрывает фразу и прикусывает язык, едва не высказав вслух всё наболевшее: не хочешь подпустить к себе, молчишь, закрываешься, не идёшь навстречу специалистам по реабилитации, ты делаешь только хуже, так какого чёрта, Бак?.. Как тебе помочь, если ты сам не хочешь этой помощи? Как достучаться до того прежнего Баки, он ведь есть внутри тебя, он есть, так разбуди его? Стив трясёт головой, отгоняя сорвавшиеся мысли, и отступает на шаг, крепко держа Баки за руку. — Пойдём, — твёрдо просит он. — Со мной. Баки, наконец, поднимает голову и смотрит в глаза — нахмурено и жёстко, с едва зарождающимся любопытством. Стив тянет его внутрь комнаты, где кондиционированный прохладный воздух с привкусом серебра и тишина совсем не та, которую Баки так жаждет. Но внутри есть зеркальное стекло и кровать — и это всё, что сейчас нужно Стиву. Потому что завтра не будет. Они замирают у кровати перед видовым окном, уставившись на свои отражения, и Баки, осознавая, дышит чуть чаще и резче, сжав губы в ровную линию. — Стив… Он звучит почти обвиняюще. — Посмотри на себя, — Стив заходит Баки за спину и берёт за талию широкими ладонями, придавливая пальцами тёплую, живую кожу, трогая нижние рёбра и ощущая крепость косых мышц. Такой сильный, такой гибкий и искалеченный в его руках; горячечно-жаркое тело, напряженное и несгибаемое, родное до каждого изгиба, родинки и шрама. Баки шумно выдыхает и наклоняет голову вперёд, прячась за длинными волосами. Стив морщится от этого, но не может оставить всё как есть, хотя отпускать Баки нет ни единого желания. Он ведёт рукой по спине, так, чтобы Баки чуть прогнулся в его объятии, и собирает волосы на затылке в небрежный пучок, открывая резко очерченное скулами лицо. — Посмотри на себя, — повторяет он твёрдо. — Ты — лучшее, что случилось со мной. Лучший человек. Лучший друг. Лучший… — Стив запинается и всё же краснеет, ощущая это как пожар на лице и шее. Он продолжает шёпотом, и Баки выдыхает смешок: — Лучший любовник, Бак, боже, у меня встаёт каждый раз, стоит что-нибудь смутно вспомнить, и это меня мучает, и это невыносимо… Ты — лучшее, было, есть и будешь, мой красивый, верный, упрямый донельзя, и если уж что вобьёшь себе в голову, — Стив сглатывает, переводя дыхание. Он давно сбился с мысли, потому что Баки в отражении, однорукий и полуобнажённый, в объятии его ладони на талии, с волосами, которые Стив бесконтрольно натянул в кулаке, — Баки в отражении закусывает губу, и глаза его, ещё тёмные и без капли веры, начинают блестеть. Стив вдыхает так, словно наконец-то доплыл до поверхности с самой глубины, и в лёгких жжёт, потому что воздух в них уже давно кончился. Этот взгляд. Этот взгляд, от которого волоски по всему телу вставали дыбом, и думалось только о мучительно непристойных вещах — он знакомо проскальзывает у Баки на мгновение и тут же прячется в тени ресниц, и не понять, был ли, или примерещилось. — Я хочу любить тебя. Просто позволь мне, я никогда не любил тебя сильнее, Бак: найти тебя, когда думал, что больше никогда не увижу, что навсегда остался одинок… Ты не представляешь, что я испытал. Я думал, что взорвусь на месте. Пожалуйста… пожалуйста, разреши показать тебе… Стив мягко целует его в напряжённое плечо, ощущая, как Баки мышца за мышцей расслабляется под его губами, как заторможено, но всё же наклоняет голову, подставляя кожу под поцелуи. Стив не выдерживает искуса открытого приглашения и тут же впивается приоткрытым ртом, яро засасывая кожу и оставляя на ней большой, яркий след. Баки начинает дрожать, пока Стив, лаская шею губами всё выше, уже за ухом, шумно дышит и ведёт свободной от волос Баки рукой к подмышке, а от неё по тёплой, бугристой от частой россыпи шрамов коже к соску, вздёрнуто-острому, вызывающему, такому, который невозможно не прокатить между пальцев, заставляя Баки всхлипнуть. — Не так сильно, — вырывается у того, и Стив тут же накрывает грудь своей широкой ладонью, поглаживая очень трепетно и нежно, словно извиняясь. — Такой красивый, Бак, ты такой красивый, Иисусе, как же ты не видишь, — шепчет Стив ему в ухо, кусает мочку и, широко обхватывая ладонью, гладит шею с острым кадыком, ощущая небритость кожи и её жар, и мягкую впадину между ключицами, которые, — Стив отпускает волосы Баки и те снова рассыпаются по плечам, — достойны того, чтобы ласкать их, и касаться едва заметно, дразня уже обеими руками. И Стив ведёт по плечам и вниз, слева под культёй ныряя под мышку, и снова руками тянется к животу, и в отражении видна каждая напряжённая мышца, которую Стив оглаживает пальцами, и неправильной формы пупок с чуть выпирающим центром, и блядская дорожка тёмных волос, и жёсткий ремень джинс, и твёрдая ширинка, и… у Баки так крепко стоит, что Стив на миг останавливается, задыхаясь, и обхватывает его пальцами через ткань. Они оба замирают и даже не дышат, пока Стив держит руку на члене, но потом он выдыхает с присвистом, а Баки — со стоном; и мнёт, и ласкает, и мягко, едва ощутимо дрочит, жарко вылизывая ухо и слепо скользя свободной рукой по телу, такому живому, тёплому, дрожащему и откликающемуся на каждое касание. Движения Стива голодные и глупые, неловкие даже. От самого сердца. Он заставляет себя смотреть на лицо Баки в отражении, как тот запрокидывает голову, выставляя вперёд ямочку на небритом подбородке; как медленно оттаивает и меняется, становится мягким и податливым, непривычно текучим, позволяя теплу проникать внутрь себя, отдаваясь возбуждению сполна, наконец — искренне и честно. Стив в горячке желания не может оторваться от его твёрдого и горячего члена под джинсой, пока до него не доходит — будет намного приятнее, если ткани между рукой и телом не будет. — Можно? — спрашивает он неровным шёпотом и, расценив вялое движение головы за согласие, медленно расстёгивает ширинку и приспускает резинку белья, чтобы освободить тяжёлый, большой член. Из-за ткани он прижат к животу, и Стив, облизывая губы и не сводя с отражения глаз, снова и снова просит Баки, пока тянет джинсы и трусы вниз, до самых лодыжек: — Посмотри, ты только посмотри на себя, Бак… В отражении эрегированный член с ещё скрытой плотью головкой покачивается и дёргается от прилива крови, и Стив, не в силах ждать больше, обхватывает его рукой, другой прижимая Баки плотнее к себе через грудь наискосок; и мягко ведёт хватом пальцев по стволу на себя, натягивая кожу и наблюдая, как дюйм за дюймом открывается влажная, бархатистая, тёмная головка. Пока не оголяется вся, вызывающе-прекрасная, как созревший, сочный плод. Баки судорожно выдыхает, смотря на своё отражение вместе со Стивом. И стонет, когда тот, останавливая кольцо сжатых пальцев у паховых волос, достаёт до яиц и ласкает их, перекатывая и оглаживая, и сжимает мошонку одновременно с основанием члена. Стив чувствует себя размякшим воском — неслышно стекает на колени позади Баки, и тот вдруг качается, лишаясь опоры. Стив держит крепкие подтянутые бёдра, густо поросшие волосками, в своих руках и целует белую задницу — справа и слева, и в ямочки на крестце, и широко лижет по покрывшейся мурашками безволосой коже; и сминает ягодицы в руках, раскрывая и снова целуя, так, что Баки уже неконтролируемо дрожит и ведёт себя очень шумно, упираясь единственной рукой в стекло: Стив видит, как двигаются оба его плеча, словно у Баки есть две руки, и они целы. Он пошло и честно прогибается в пояснице, просяще подставляясь прикосновениям рта. Стив вылизывает его по частым тёмным волоскам, куда может дотянуться языком, и легко гладит под коленями; и когда Баки почти падает вниз, стекает между его бёдер, безвольно откидываясь назад, он сам уже горит и притирается к обнажённой коже, чувствуя, как накатывает оргазм от граничащих с болью движений. И ему даже не стыдно спустить вот так, одетым, в бельё — никогда раньше он не позволял себе всё и разом, и его удерживаемые чувства загнанно сметают всё на своём пути, не оставляя места и времени мыслям. Он водит рукой по члену Баки быстро и неровно, то и дело сбиваясь с ритма, размазывая по пальцам вязкую, душистую смазку. Баки хрипло стонет, и Стив, чувствуя, как увеличивается в его пальцах головка, как наливается и каменно напрягается член, позволяет себе кончить первым, резко и шумно выдыхая Баки на ухо. Тот конвульсивно дёргается, и семя туго выстреливает на стекло, марая его чистоту мутными белёсыми потёками. Стив ещё долго держит и трепетно гладит член Баки, чувствуя, как тот опадает в плотном кольце пальцев. Под его левой ладонью так гулко и быстро колотится сердце, что он не сразу понимает — его собственное стучит едва ли медленнее. Они дышат в унисон, приходя в себя на полу, глядя на свои отражения. И Стиву не верится, что те они, там, за стеклом, и есть они настоящие. Баки выглядит так, словно из него вытряхнули душу, и теперь нужно время, чтобы она вернулась на место. Он выглядит живым и уставшим. И — Стив не может удержать улыбки — сладко затраханным. И невозможно красивым. Настолько, что улёгшееся липкое возбуждение снова трепыхается внизу живота, опаляя жаром. Стив прикусывает губу и, удерживая Баки в объятиях, кое-как забирается на кровать. — Я могу отнести тебя в ванную, — говорит он ласково и тут же чувствует тычок острым локтем куда-то в бок. — Выключи заботливую мамочку, Роджерс, — хрипло отвечает Баки. — И лежи смирно. Сейчас я отдышусь, и повторим.