if he's the moon, i'm eclipsed

Йен ослеп, когда ему было всего четырнадцать лет. Он только успел заступиться за сестру, как мощный удар в челюсть повалил его на землю. Кучка придурков называли её шлюхой, оттопыривали языками щёки, приговаривая: «Так-то ты отсасываешь своим десятерым братьям, да?» — и Йен, услышав это, сразу ринулся раздавать тумаки. Зрение его затуманилось от боли и гнева, так что он не видел бейсбольную биту, пока она не взрéзала воздух прямо перед ним. А потом уже не видел ничего и никогда. Йен очнулся спустя несколько дней, чтобы оказаться в полнейшем ничто. От удара у него отслоилась сетчатка на обоих глазах. Операция, теоретически способная спасти его зрение, была баснословно дорогой, да и шансы были малы, так что он сказал Фионе, что ему это не нужно. На следующий день Йен заметил, как сестра безутешно плачет: она решила, что он уснул. Но Йен всё слышал, он знал, что сестра всей душой хотела его спасти, но… они не могли себе этого позволить. Проще уж остаться слепым, решил он. Мало-помалу он приспособился к новой жизни. Прошел через кучу врачей, терапий, научился ходить с тростью. Йену твердили, что он сможет жить как любой другой, но он-то всегда мог учуять ложь. Чёрт, теперь его надо было водить под ручку через дорогу, он стал зависим от собственной семьи, и это доктора считали нормальным? Обычным? Йен пролил много слёз, злясь на самого себя, но со временем стало легче. Лип помог брату найти работу в продуктовом магазине недалеко от дома, и это вдохнуло в Йена немного уверенности в себе. Ему доверили кассу, научили с ней управляться по памяти, да и Линда, хозяйка, была доброй и понимающей женщиной, но без лишней жалости. Йену поначалу было трудно. Порой попадались мудаки, готовые поглумиться, но, в целом, Йен оказался более-менее счастлив. Прошло пару лет, и жизнь его стала вполне сносной, даже скучной. А потом он повстречал Микки.

***

— Йен! — прикрикивает Линда, проходя мимо него. Он, устало развалившись на стойке, приподнимает голову. Прошлой ночью они с Липом выпили пару (а может, и намного больше) банок пива, потом бутылку водки, так что Йену сейчас совсем не охота обслуживать самовлюблённых, ничего перед собой не замечающих покупателей. Особенно учитывая, что главный из них — его собственный отец. — Да-да? — Он широко зевает. Линда дает ему подзатыльник, и вдруг Йен слышит тихий смешок с другой стороны помещения. Он сразу напрягает слух. — У нас новый работник. Охранник. Расскажи ему, что да как: я не могу, дети опаздывают. — Погоди, я… — пытается вставить слово Йен, но слышит, как мимо пробегают дети, звенит колокольчик, хлопает дверь. Внезапно наступает мертвая тишина, которую прерывает вздох всё с той же стороны. — Эм. Привет? — Здоров, — отвечает парень, и голос его кажется Йену знакомым. В нём вроде бы сквозит холодность и насмешка, так что Йен почти на подсознательном уровне чуть отходит от стойки назад. — Охранник, значит? — Типа того. Мой блядский надзиратель вообще сначала хотел меня на мясокомбинат отправить. Говорит, радоваться должен. Сволочь. Так. Надзиратель? — То есть ты из тюрьмы? — вырывается у Йена. — Из колонии. Тебе-то чё? — И Йену становится всё менее комфортно. Он перебирает в ладонях пачку жвачки, нервно раздумывая, что ответить. — Да ничего… Я, ну… Люблю узнавать о людях разные вещи. — Ну, теперь ты узнал, что я преступник. Доволен? Йен чуть заметно кивает и спрашивает: — Как тебя зовут? — Микки Милкович. О, теперь-то всё ясно. Йен узнал этот голос, потому что слышал его у Мэнди дома и реже — в школьных коридорах. Мэнди вроде упоминала, что её брат только вышел. Йену становится не по себе. Он пытается хоть что-нибудь выловить из памяти, подобрать лицо под имя Микки, но тщетно. Тогда он вспоминает внешность Мэнди — тёмные волосы, прямой нос — и решает, что её брат наверняка похож на нее. Впрочем, и представление о Мэнди у него двухлетней давности. — А, брат Мэнди! — говорит он наконец, придав голосу радостный тон, и Микки хмыкает в подтверждение. — Угу. И я знаю, кто ты. — Микки почему-то умолкает на секунду-другую. — Йен Галлагер. — Так и есть. Звенящая тишина опять занимает все пространство. Йен отчаянно думает, как бы продолжить разговор, но мозг отказывается работать. Может, настал тот момент, когда он должен начать объяснять ему про работу здесь? А может, погоду обсудить? Чёрт. — Клёвые очки, — вдруг замечает Микки, и голос его чуть-чуть натянут при этих словах. Он явно пытается завязать хоть какую-то беседу, но ему это плохо даётся. Уголки губ Йена немного приподнимаются, и рука непроизвольно касается оправы дорогих солнцезащитных очков. Украденных, естественно. — Эм, спасибо. Я, видишь ли… — Слепой. Я знаю. Зато Йен не знает, как на это отвечать. Микки кажется типичным одиноким волком или вроде того, но даже не пытается скрыть факта, что хорошо знает Йена. Внезапно Галлагера осеняет: Микки мог попроситься работать здесь, зная о его слепоте и зная, что может спереть что угодно, не боясь быть пойманным. — Кхм, я, между прочим, прекрасно всё слышу, так что не пытайся меня обмануть и спереть пару сникерсов или вроде того, — говорит он Микки, пытаясь принять грозный вид и молясь, чтобы тот не раскусил его: Йен всё ещё слишком удивлен, чтобы кому-то угрожать. Милкович лишь усмехается, начав прохаживаться по магазину: — Да пошёл ты, чувак. Я такой хернёй не страдаю. — Ты должен типа стать моими глазами, — осторожно продолжает Йен и добавляет: — С тех пор как меня наняли, краж стало намного больше, сам понимаешь. — Это ж каким, бля, ёбнутым на голову надо быть, чтобы красть у слепого, — говорит Микки с неподдельной серьёзностью в голосе. Звуки его шагов снова приближаются к стойке. — Да людей как-то не останавливает, — пожимает плечами Йен. — Теперь я их остановлю. — Оу. Спасибо? — Он не хотел, чтобы это прозвучало как вопрос, но поведение Микки все больше его удивляет. Да и вообще, как ему довериться чуваку, который только что с нар? Надо бы разузнать побольше у Мэнди, замечает он себе. — Да забей. — Микки громко рыгает. — Так это, тут персоналу скидки есть?

***

Проходят недели, и становится понятно, что из Микки неплохой охранник. Кражи практически сошли на нет. Воры не то что не уходят непойманными, они даже носа не пытаются сунуть туда, где работает сын Терри Милковича. Дурная слава. Да и Микки сам не сделал ничего такого, несмотря на то что Йен — самая легкая мишень во всем чертовом Чикаго. Он ни разу не упомянул слепоту, ни разу не посмеялся над ним; Микки помогает ему складывать товар и следит за тем, чтобы Йен не споткнулся. Они не то чтобы друзья, но и не далеки от этого. Однако в один день, на закате, перед самым закрытием, всё резко меняется. Йен только собирается попросить Микки пересчитать выручку, как звенит колокольчик и тяжелые шаги приближаются к кассе. Йен сразу настораживается, прислушивается: Микки в подсобке складывает коробки. Йен совсем один. — Ты тут хозяин? — спрашивает мужской голос, грубый, хриплый. Йену в ноздри ударяет запах дешевого алкоголя, и он еле сдерживает гримасу. — Нет, всего лишь кассир. — Может, ты мне в глаза будешь смотреть, когда я с тобой говорю, а? Йену ударяет кровь в голову. Пускай это случается нечасто, но он ненавидит, когда покупатели не осознают, что он слепой. Большинство покупателей — местные и всё знают, да и иные если не догадываются по очкам, то ведут себя вежливо, когда Йен им объясняет. Этот человек не из таких. — Я слепой, — говорит Йен и слышит в ответ едкий, мерзкий смех. Мужчина подходит еще ближе. — Ты мне не пизди, рыжик. — Это правда, я… Но вдруг рука срывает с его глаз очки. Йен слышит, как пластик тихо ударяется о кафель в другом конце магазина. — Ох ты ж бля, — смеется мужчина, наклоняясь к нему, и Йену становится тошно от вонючего дыхания, он чуть не паникует, — вот это стрёмная х… Голова мужчины впечатывается в стойку так громко, что Йен вскакивает со стула к стене. Он хочет позвать Микки: видимо, развернулась какая-то драка. Но тут слышит его голос впереди: — Чё, смешно тебе теперь, уёбок?! — Лоб мужчины опять ударяется о стойку, еще громче. — Хочешь, чтоб я тебе глаза повыдавливал нахуй? — Микки, хватит! — Он же, блядь, швырнул твои очки, Йен! — буквально орет Микки, и Йен никогда не слышал в его голосе столько ярости. Мужчина уже попросту хнычет; воздух заполняет металлический запах крови. Хныканье прерывается только лишь тяжелым дыханием Микки. — Отпусти его, пока Линда не заявилась. — Ноль реакции. — Микки! Микки плюет — видимо, в залитое кровью лицо незваному гостю. Звенит колокольчик, что-то тяжело падает на тротуар, и Микки закрывает дверь. Между ними, мягко говоря, повисает напряжение. Йен берет тряпку и чистящее средство из-под стойки и судорожно начинает ее оттирать, слыша, как Микки прохаживается туда-сюда, бормоча проклятья. Через секунду он забирает у него тряпку и говорит, положив что-то на стойку: — Это твои. Йен протягивает руку — да, это его очки. — Спасибо, — тихо говорит он, снова их надевая. Вместо ответа Микки выдыхает носом. — Тебе необязательно было… — Да они недалеко лежали. — Я не про очки, я про… — Йен разводит руками над окровавленной стойкой, — я про всё вместе. Микки молчит, работая тряпкой. Йен слушает. Вдалеке включаются сирены, они оба взволнованно оборачиваются; сирены затихают. — Он не имел права так делать, — бормочет наконец Микки. — Это ж, бля, нечестно. — Не в первый раз, — пытается улыбнуться Йен. Рука Милковича резко останавливается. — Меня раньше не было рядом. И Йен чуть ли не физически чувствует перемену. Это уже не просто работа вдвоем. Микки уже не просто охраняет магазин. Он защищает Йена.

***

И вскоре Галлагер понимает, что в нём с каждой секундой растут чувства к Микки. Он с таким настроением идет на работу, будто там горы золота, он впитывает в себя и запоминает каждую секунду их совместных смен. Ему порой хочется, чтоб время в магазине остановилось совсем. Когда Микки рядом, под кожей Йена будто взрываются мириады фейерверков, тысячи искр. Едва Милкович прикоснётся к нему — и Галлагер готов потерять рассудок. Микки стал более общительным: рассказывает Йену всякие мелочи и всё меньше кажется какой-то таинственной, нелюдимой фигурой. Кое-что про быт Милковичей Йен слышал от Мэнди, но в устах ее брата всё звучит совсем иначе, более… робко, как ни странно. Мэнди упоминала вскользь; Микки доверяет эти кусочки тайн Йену. Когда в магазине пусто, он читает Йену. До этого Галлагеру осточертело слышать звук переворачиваемых страниц, и он вежливо спросил у Микки, что он читает. Тот просто взял и прочел вслух статью; и уже спустя три дня читал все, что попадется под руку. Йен уверен: он влюблен в голос Микки, в то, как он начинает чтение тихо, а потом всё громче и выразительнее, сам этого не замечая. Он влюблен в этот голос, который звучит особенно именно для него. Микки может огрызнуться на заскочившего в магазин мальчишку и уже через секунду продолжить читать мягко и для него. Чёрт, Йен мог бы всю оставшуюся жизнь слушать, как Микки озвучивает истории из глупых журналов.

***

Уже ночью Йен лежит в кровати и понимает: он не имеет ни малейшего понятия, как выглядит Микки. Это его раздражает. Обычно он либо знал человека до той биты, либо плевать он хотел, кто как выглядит, так что Микки — нехилая проблема. Пару раз он ощупывал лица, пытаясь воссоздать в разуме облик людей, но вряд ли Микки когда-нибудь на такое согласится. Йен мог бы прямо попросить его описать себя, но Микки же просто усмехнётся и уйдёт. Поэтому Йен решает разузнать это у Липа. Уже очень поздно, и брат наверняка отрубился, но Йен чувствует, что не сможет уснуть. — Лип? — зовет он. Ничто не прерывает тишины, кроме размеренного дыхания брата. Йен прокашливается и повторяет чуть громче: — Лип! — Чт-что такое? — протягивает тот устало. — Как выглядит Микки Милкович? — выдает он и почему-то испуганно замолкает. Ждёт. — Чего, бля? Зачем тебе? — бубнит Лип, переворачиваясь на другой бок. — Мы вместе работаем. Хотелось бы знать. — Как мудак он выглядит. — Боже, ну я серьезно! — чуть не умоляет Йен. Лип молчит. — Похож на Мэнди? — Да не сказал бы. — Зевок. — Такой же бледный, но сиськи не кайф. — Ну, а черты лица? — Черты… Он будто хочет убить кого-то всё время, — отвечает наконец Лип, вздохнув. Поняв, что брат шутку не оценил, он продолжает, уткнувшись лицом в подушку: — Хер знает, что ты от меня хочешь услышать. У него черные волосы, лицо вечно чумазое. Чуть что, так брови готовы в небо взлететь. Никогда не улыбается. Эм. Всё. Йен думает: «Но со мной он не просто улыбается, а смеется». Это описание не того Микки, которого знает он. Ему до боли хочется узнать больше деталей, узнать все возможное, но вряд ли Лип ему помощник. Лучше поспать. — Спасибо тебе. — Забей и спи.

***

— Можно твоё лицо потрогать? — из ниоткуда спрашивает Йен три дня спустя. В магазин никто толком не заходил весь день, Линда с сыновьями у сестры; этот грёбаный вопрос так долго зрел у Галлагера, что чудо божье, как он смог продержаться столь долго. «Наверное, надо было иначе выразиться», — запоздало проносится в его голове. — Чё-чё тебе можно? — Микки резко перестает листать журнал. — Хочу знать, как ты выглядишь, — быстро объясняет Йен, — и раз тебе наверняка впадлу три часа описывать себя, то… можешь просто дать мне самому понять. — Ты хочешь знать, как я выгляжу, — повторяет Микки неуверенно, и неясно, вопрос это или утверждение. Йен просто кивает. После минутного молчания Йен вспоминает, насколько Микки важно личное пространство, как осторожно он относится к прикосновениям. Галлагер уже готов извиниться, когда слышит: дверь закрылась на замок. — Только шустрей давай, — говорит Микки, подойдя к стойке и приблизившись к Йену так близко, что тот чувствует на себе его дыхание: это идеальная смесь запахов мятной зубной пасты и табака. Руки Йена немного трясутся, когда он легко дотрагивается до лица Милковича. Йену кажется, что оно сейчас же исчезнет под кончиками его пальцев. Кожа не грубая, он ощущает на чужих щеках тепло — неужели Микки краснеет? Йену стоит титанических усилий даже попытаться сдержать улыбку и бешено набирающий обороты пульс. Пальцы скользят по носу, вокруг глаз. Микки закрывает их, и ресницы задевают ногти; Йен аккуратно проводит по векам, и они вздрагивают. Руки движутся вверх, проводят по лбу и волосам; они короткие, вроде бы немного геля. Йену вдруг кажется, что он стыдит их обоих, гладя Микки по голове, так что он возвращается к лицу. И внезапно пальцы его ощущают впадину, совсем недалеко от виска. — Это… мой отец, — шепчет Микки, и Йен кивает, не зная, что сказать. Одна лишь мысль о том, что кто-то мог так ранить Микки, разжигает в нём праведный гнев. Йен понимает: больше всего на свете ему хочется дотронуться до губ Милковича. Пальцы спускаются вниз по щекам, огибают рот, чувствуют на себе немного участившееся дыхание. Йен собирается духом и позволяет рукам остановиться на губах Микки. Они полные, полнее, чем его собственные, и… намного нежнее, чем он себе представлял. Йен сглатывает слюну и отходит. — Спасибо. — Нет, дыхание его совсем, совсем не сбито. — Кхм, да не за что. Микки уходит в глубь магазина, перед этим открыв дверь, и Йен боится, что спугнул его. На его руки, уже хранящие в себе чужое лицо, так и набегают судороги. Галлагер собирает в голове пазл из того, что узнал сам, и из слов брата: брюнет, бледный, как сестра, и с вечно вскинутыми бровями. Он искренне пытается составить картинку, но не может отвлечься от того тепла, что исходило от Микки, от того, как он закрыл глаза. Йен вспоминает смех Микки, вспоминает, каким тихим он становится, говоря о семье. И решает, что Микки не может быть не красив. Чуть позже Микки перестаёт избегать Йена и читает ему статью из «Rolling Stone» про какого-то рокера-нарколыгу. Йен почти не слушает, слишком довольный тем, что между ними все по-старому. — Что такое? — сразу спрашивает он, когда Микки резко останавливается. Молчание. — Могу я увидеть твои глаза? — Эти слова будто вырываются сами по себе. Йен замирает. Он не хочет, чтобы люди видели его глаза; с очками Йен чувствует себя в безопасности. Он осознаёт, как странно они выглядят: болтающиеся из стороны в сторону радужки, мутные белки. Вся его чёртова семья на Библии готова поклясться, что спокойно могут это перенести, но… Йен достаточно слышал комментариев от незнакомцев (которые как раз таки думали, что их не слышно), чтобы всегда носить очки вне спальни. И да, он не хочет стать противным для Микки. — Они… ужасны, — шепчет он, отвернувшись. — Это мой ебальник ужасен, но я ж тебе только что дал его в пользование, — на удивление мягко отвечает Микки, и Йен не может не засмеяться. — Ты же их видел, когда тот мужик сдернул с меня очки. — Ну, знаешь, я был слишком занят, выбивая дерьмо из того гондона. — Я… я не хочу, чтобы тебе стало, ну, не по себе, — признается Йен, нервно прикусывая губу. Микки нетерпеливо вздыхает: — Это просто глаза, чувак. Пошли все на хуй те, кому «не по себе», — говорит он так открыто, так честно, с таким позывом, что Йен все же берется за дужки очков. И снимает. Кладет их на стойку трясущимися, чёрт подери, руками; пытается смотреть строго вперед, зная, что это бесполезно. Задерживает дыхание и ждет, когда Микки что-нибудь скажет. А он ничего не говорит, просто изучает, глубоко дыша. Йен чувствует, как краснеет. — Если не хочешь, не носи их при мне, — произносит в итоге Микки, и сердце Йена пропускает удар. Скорее, два или три. — Твои глаза… ну, короче, они ничего. — Эм. Ээ. Спасибо? Твоё лицо тоже… ничего? Микки тихо посмеивается, возвращаясь к журналам, и говорит: — Да всё у нас ничего. Йен улыбается до ушей.

***

— А каково это вообще? — спрашивает Микки одним вечером, когда они лежат на бейсбольном поле. Милкович предложил довести его до дома и вместо него привел сюда. Йен чуть не затрясся, поняв, что проведет с ним еще немного времени. Их руки чуть-чуть не соприкасаются, и тепло мерными волнами разливается по телу Йена. — Слепым-то быть? Да не знаю… просто… ничего, и всё. — Типа все черное? — Нет. Не знаю, как описать. — Йен раздумывает с минуту. — Ага. Вот скажи мне, что сейчас перед тобой? Что ты видишь? — Эм, ну, небо. Звёзды. Сиденья вокруг поля. — Так, а вот теперь ответь, не оборачиваясь, что ты видишь позади себя? — Чё? Бля, как я могу чё-то видеть, если не смотрю туда? — Вот именно. Я не смотрю никуда. И ничего не вижу, — кое-как объясняет Йен, и Микки раздраженно выдыхает. — Ну и хуёво ж, а, — бурчит он; Галлагер издает тихий смешок в знак согласия. И слышит, как голова Микки поворачивается на траве. Чтобы опять изучить его взглядом. Микки часто так делает — просто рассматривает Йена. Иногда в магазине, иногда на улице; всегда тогда, когда уверен, что Йен не догадается. Но это не так. Он чувствует, всем нутром чувствует, когда Микки останавливается между стеллажей и… смотрит. Вряд ли бы хоть что-то подобное происходило, не будь Йен слепым. Ни чтение, ни многое другое. Микки чувствует себя увереннее, зная, что Йен его не увидит: так он не сможет себя опозорить. Они лежат долго, прислушиваясь к звукам проезжающих вдалеке машин. Йен никогда прежде не был так спокоен. Хотя бояться есть чего… если бы кто их увидел сейчас, если бы кто прочитал его мысли о Микки… боже. Но рядом с Микки ему на это плевать. Бесполезные сейчас очки валяются где-то рядом. Ему не нужно скрывать глаза, ему не нужно притворяться кем-либо другим; Йен не грёбаный инвалид, он живет, он счастлив, и Микки — единственный, кто полностью это осознает. Щелкает зажигалка, дым щекочет Йену ноздри. Микки протягивает ему сигарету; знает без вопросов, что ему нужно. Тишина же всё тянется и тянется. Микки снова смотрит на небо. Вдыхает и выдыхает, тушит сигарету между их телами. — Прикинь, — говорит он, чуть замешкавшись, и что-то давит в груди Йена, — ты ведь мой лучший друг, чувак. Слова звучат без эмоций, будто голый факт. Но искренность проникает Йену в самые жилы. Это и вправду так. Йен знает. Они не пьяны, они не под кайфом: Микки знает, что сказанного не вернешь. Йен знает, как это — дружить, как довериться Липу, как положиться на Мэнди. Он знает, каково отдать частицу себя другому человеку и получить то же взамен. Но у Микки подобного не было никогда в жизни, и Йен понимает, какой храбрости ему пришлось набраться, чтобы произнести эти слова. Вся его сущность в это мгновение сошлась на Микки; он удивляется тому, как быстро они стали важны друг для друга. И ни капли не сомневается, отвечая: — И ты мой тоже.