if he's the moon, i'm eclipsed

На улице воет холодный ноябрьский ветер, когда всё опять резко меняется. Йен, уже собравшись закрывать магазин, пытается сам найти куртку и шарф, ведь ему совсем, совсем не нужна помощь. Он хочет одеться раньше Микки, чтобы немного поболтать с ним в морозилке до прихода Липа. Да что там, он хочет проводить с ним всё свободное время. Застегнув куртку, взяв в руки трость, он посвистывая идёт к морозилке, надеясь снова застать Микки врасплох. В прошлый раз Йен поймал его за распеванием последнего сингла «One Direction»; Микки разбил две стеклянные банки, обложил Йена благим матом, а тот смеялся над Милковичем до самого конца рабочего дня. Но в этот раз, быстро открыв дверь, Йен слышит лишь приглушенное «вот блядь!» и шорох падающих на пол пачек чипсов. — Не ждал, ага! — громко заявляет о себе Галлагер, всё же расстроившись такой сравнительно скучной реакцией. — Ага. Молодец, — ворчит Микки, но… что-то с его голосом не так. В нем какая-то необычная примесь. Йен, осознавая, что наверняка только мешает, шагает вперед, чтобы подобрать чипсы. Микки молчит. Ни одной острóты, ни одной оговорки от него не слышно; он просто принимает пакетики и складывает их обратно. Тишина тянется долго, на любые попытки Галлагера завести разговор Микки либо не отвечает, либо хмыкает. И Йена это бесит, сильно бесит, какая ж ебанутая муха укусила Милковича, а? Поэтому он нарочно роняет последнюю пачку на пол и идет обратно к двери. Он вполне может подождать брата снаружи. Только вот, решив пройти назад, Йен не осознавал, сколь близко друг к другу они находятся. И что бедро его скользнет по Микки. И что у Микки стояк. Йен замирает; понимает, что Микки знает, что он знает. Оба не двигаются и ждут, когда кто-нибудь что-нибудь решится сказать. Мозг Йена отрубается, и каждая клеточка его тела жаждет прикоснуться к Микки снова; Йен даже не думает, почему у того стоит, но потом оно как-то само сходится у него в голове… И Йена будто поджигают, кожа буквально готова расплавиться, и да, Милкович наверняка всё увидел и понял. — Кхм… Микки… — Завали ебало. — Лучшая защита — это нападение, так что Микки наступает на Йена, оттесняя к стеллажам, уничтожая его личное пространство. И Галлагер опять чувствует бедром его член. — Ты… ты тут дрочил, что ли? — выдыхает Йен, судорожно сглотнув, и молит всех богов, чтобы адская печь в его животе и ниже поумерила свой пыл. Микки едва его коснулся, а член уже грозит выпрыгнуть из штанов и убежать куда подальше. Или остаться и… — И чё, если так? — бросает Микки; Йен кусает до крови внутреннюю сторону щеки, чтобы остановить череду картин, которые начало рисовать его воображение. Они уже просто-напросто впечатались друг в друга; Микки как-то угрожающе дышит Йену в шею. Йен чуть-чуть двигает бёдрами в попытке ускользнуть от милковичской ярости — и Микки сдавленно выдыхает. Йен резко поднимает голову. Микки замирает, задерживает предательское дыхание, но уже слишком поздно. Показал слабину. Йен снова, в этот раз медленно, трётся о член Микки, Микки как-то хрипит, пытается шагнуть назад, Йен обхватывает его талию и притягивает обратно. — Ёбаный твой рот, Галлагер, чё ж ты тво… Руки Йена теперь на чужих бёдрах, они, как подростки, трутся друг о друга членами… Но они и есть подростки. Йен сходит с ума с каждым движением: он уже месяцы ждал чего-то подобного. Дыхание его стало резким, коротким, ритм его беспорядочен, и Йен не может и не хочет ничего с этим поделать; Микки, несмотря на все свои попытки воззвать к силе воли, всё громче, всё страстнее выдыхает в плечо Йену, уже на грани стонов. Они оба чокнулись, они оба будто пытаются стать частью другого, вжимаются всё ближе, что попросту невозможно физически. Рёбра полок впиваются Йену в спину, он не знает, куда девать руки, движения их становятся уже грубыми… Йен спит, и ему это снится. Непременно. Слишком это нереально — эта блядски сумасшедшая дрожь в его теле при каждом толчке, это тепло сумасшедшего дыхания Микки на его коже. В экстазе, Йен тянет руку вниз, расстёгивает чужую ширинку; Микки, с настоящим, самым похабным стоном, помогает ему взять в руку чуть не до боли твёрдый член. Йен, каким-то чудом успев подумать: «У меня-то подлинней будет», — плюет в ладонь, обхватывает Микки рукой и начинает, сначала медленно и всё быстрее, двигать. Микки и сам старается что-то сделать, хватается за ремень Йена, но в итоге, не найдя в себе сил и рассудка, просовывает руку вниз, оттянув пояс к себе. Йена сотрясает какое-то короткое замыкание, он, в приступе наслаждения, отбрасывает голову назад, ударяется со всей силы затылком о железную полку… — Ой бля, — шепчет Микки и, вытащив руку из джинсов Йена, чуть ли не нежно проводит по его голове. — Да забей. — Галлагер уже собирается продолжить начатое; Микки прерывает его поцелуем. Настоящим поцелуем. Рука его еще гладит затылок Йена, другая держит за талию, и он. Его. Целует. Йен, лишь дотронувшись тогда до губ Микки, был восхищен, охуенно восхищен, но это, губы против губ, это просто чудо божье. Манна небесная. Дыхания больше нет, ничего больше нет, кроме как почти животного желания ответить на поцелуй всем, чем возможно или невозможно. Вокруг очень холодно и тихо, слышны только приглушенные стоны; и еще, кажется, легкий стук зубов. Когда Микки отстраняется, Йен раздумывает — попробовать еще раз? — но тут рука Милковича возвращается на положенное место, и кто-то уже припал к шее Йена, и нежно, и грубо покусывая кожу. То ли юность виновата, то ли факт, что это живой и настоящий Микки Милкович, но Йен потихоньку осознает: вот оно уже… — Бля, Мик, я щас кончу… — Кажется, Йен это проскулил, но ему так насрать. Микки в ответ снова его целует, и теперь языка намного больше. У Йена спазмы, тело уже как струна. И Микки произносит кое-что, сдавленно, но ясно. Проведя большим пальцем по головке: — Так хочу, чтоб ты меня трахнул. И Йен кончает так, что видит. Взрывающиеся белые звезды.

***

Микки провожает его до дома, будто ничего особенного не случилось. Нет никакой неловкости, натянутости, разговор идет как по маслу. Будто как всегда… если б не шишка на голове, если б не воспоминание об этих горячих, страстных поцелуях. На самом деле эта морозилка помогла им. Быть может, всякая дрянь за последние месяцы — это сексуальное напряжение? Вот оно кануло в Лету, и их странные отношения продвинулись на новую ступень, чуть видоизменились. А может, Микки притворяется? Может, он не придет завтра на работу, в ужасе от случившегося, и расскажет всему Чикаго, какой Йен Галлагер пидор. Может, Микки сейчас стошнит. Но Йен отмахивается от этих мыслей и фокусируется на том, как Микки смеется, как дотрагивается иногда до него. Нет, он ни о чем не жалеет. Остановившись у гнезда Галлагеров, Микки мешкает, Йен ждет чего-то. Поцелуя на прощания? «Он все еще Милкович, алло». Вместо того Микки легонько ударяет Йена кулаком в плечо и тихо говорит: до завтра. И это самое милое, самое романтичное, что может себе представить Йен. Йен буквально взлетает на крыльцо, открывает дверь — внутри ничего не изменилось, конечно. Ему-то казалось, что теперь весь мир вверх тормашками, но нет. Он слышит, как по-старому шумит на кухне его семья. Фиона подходит, упрекает за то, что пришел поздно… замолкает и говорит с улыбкой в голосе: — Классный засос. Йен с глупым выражением лица пытается его найти; Фиона берет его руку и помогает. Пальцы касаются воспаленной кожи, и всё опять наваливается на него, вся пошлость, все детали произошедшего всего-то час назад. — Йен, ку-ку. Иди ужинать. «Боже, хоть бы не встал».

***

Теперь они трахаются чуть не каждый день. Прошли всю лестницу: от дрочки к минетам, а затем к сексу. Никаких возражений. На работе Микки запирает дверь, и Йен без лишних слов следует за ним в подсобку; нагибает Микки над столом и трахает быстро, сильно, жарко, зная, что Линда может зайти в любой момент. Там Микки сдерживается, едва проскочит хоть громкий вздох, поэтому это далеко не любимый вариант Йена. Иногда они идут на бейсбольное поле, в заброшенные здания; там холодно и неудобно, но эти места словно хранят в себе частичку Микки, и Йен не может их не любить. Милкович доверяет ему всё, все свои тайные лазы — Йен его ни за что не подведет. Однако от чего Галлагер балдеет — и Микки наверняка тоже, — так от секса в настоящей постели. Редко, но случается. Только дом опустеет — Йен хватает телефон. Если Терри валит из дома, Микки заявляется к Галлагерам через заднюю дверь, уверяя, что Йен срочно нужен в магазине. Домашние точно что-то подозревают, но молчат. Когда заходит Милкович, даже глаз не поднимают, не удивляются. И да, Йену до безумия нравится чувствовать Микки так близко к себе, а вокруг себя — мягкие, черт побери, простыни. Йен двигается медленно, смотря Микки прямо в глаза; они свободны от страхов быть обнаруженными. Тут Микки раскрепощён. Стонет, когда Йен проталкивает в него первый палец, растягивая; повторяет его имя часто-часто, словно молитву, пока толчки становятся всё ритмичнее, быстрее, хаотичнее. И это заводит Йена сильнее, чем что-либо на свете. Микки в курсе. Чёрт, именно в такие моменты Галлагер мечтает вернуть зрение хоть на секундочку, чтобы увидеть этого охуеннейшего парня отдающимся полностью только ему, только Йену. Всё так часто, так хорошо, что Йен чувствует: это не может быть просто секс. О ком он все время думает? Микки. Кому он бежит рассказывать, что случилось? Микки. Они видятся практически каждый день, но Йену мало. Всё катится к грёбаным чертям. Йен решает: Микки ощущает примерно то же, не может же он воспринимать это как чисто трах по нужде. Милкович всегда позвонит, если не удается встретиться, всегда интересуется, всё ли в порядке, когда они пробуют что-то новое в постели. Он помогает Йену ориентироваться, он шепчет грязные анекдоты ему на ухо… Но. Йен знает, что Микки боится, что его семья… другая. И дает ему время подумать. Сколько угодно.

***

Но Вселенной как всегда насрать на желания одного человека. Лип застаёт их в январе. Йен просто рад, что это его брат, а не братья Милковичи. Микки не рад ничему. Солнце только зашло, и все Галлагеры, казалось, на пару часов очистили помещение, к несказанному счастью Йена. Фиона увезла Дебби, Карла и Лиама к Шейле, а потом в кино; Лип вроде как с Мэнди, а Фрэнк — это ж, бля, Фрэнк. Да, Микки был уверен, что его сестра с Липом. Занимаются чем-то… своим. И вот они развалились, расслабленные, на диване, на фоне бурчит телевизор с каким-то дурацким сериальчиком, а Йен размеренно водит рукой вверх и вниз по члену Микки. Наклоняется, грубовато целует в шею, горячо выдыхает в ухо. Микки ласкает Галлагера через ткань джинсов… Резко открывается дверь, резкие, быстрые шаги. Микки так сильно отталкивает Йена, что тот грохается на пол; Милкович издает короткое, но ёмкое «блядь», уже тянется вниз, чтобы помочь, но тот отползает в сторону. Падает мёртвая тишина. — Кхм, — многозначительно произносит Лип. Йен сдерживает истерический смех. Или слёзы. Микки громко втягивает носом воздух: — Чувак, это не то, что ты думаешь. — Я думаю, ты не прав, и я думаю, мой брат тебе тут надрачивал только что. «Ну, вот и всё», — решает Йен. Вот прямо сейчас Микки схватит куртку, выбежит на улицу. Бросит работу, никогда больше не позвонит Йену посреди ночи. Лип, сволочь такая, всё сломал, раздавил. Однако Микки даже не шевельнулся. И не сказал ничего. Йен — слепой, но он уверен, что видит гримасу на его лице. Ведь этого Милкович всегда боялся. Он вспоминает Терри. Он прикидывает, как можно заткнуть Липа. — Чувак. Ни слова моему отцу. — Ага, мы ж с ним охуенные приятели, каждый день за пивком, — усмехается Лип. — Я серьезно. Бля, вообще никому ни слова. Ни Мэнди, ни даже Фионе. Если пикнешь, прирежу нахуй. — Он пытается скрыть тревогу в голосе. Лип смеется. Йен и Микки — нет. Лип прочищает горло: — Он взаправду? — Йен кивает. — Оу. Никому я не сболтну, боже. Не мое дело. — Обещай мне, Лип, — тихо говорит Йен, залезая обратно на диван, подальше от Микки. — Обещай. — Ух ты ж… Ладно. Обещаю, что заткну свой поганый рот навеки, Йен. — И тон Липа каким-то чудом остается серьезным. Йен чуток ждет, чтобы Микки успел угрожающе глянуть на его брата, и говорит: — Прекрасно. А теперь — по съёбам отсюда. Липу повторять не надо. Они снова наедине. Хотя нет, рядом с ними как минимум тонна неловкости. Из экрана телека кто-то продолжает наигранно ржать. Но вот как-то несмешно вышло в реальности. — Микки, мне так жа… — Не твоя вина, — быстро выдает Микки. Йен нервно сжимает кулаки. — Но я мог бы… — Да, да, ты мог бы, и я мог бы. Блядство. — Прости, что втянул во всё это, Мик. — Во что? — Да хер знает, — вздыхает Йен, взлохматив свои волосы. — Просто во всё. В постоянную еблю. Мы ж в итоге как бойфренды или типа того. — Вообще-то я не был против, — отвечает Микки, но поздно. Злость уже пожирает Галлагера, он так, сука, зол и на себя, и на обстановку, и на весь этот ебучий район со своими порядками. — Ага. Только на тебе теперь… эта ноша. — Йену кажется, что его стошнит от этого слова. — Никакая ты мне, блядь, не ноша, — резко бросает Милкович, и что-то будто разрывается у Йена в груди. Микки встает. Шаги. Вот сейчас точно хлопнет дверь, да так, что стекла задрожат. Но нет. — Господи… Йен, я не из жалости здесь, если ты об этом. И не чтобы за тобой приглядывать. Не потому, что ты слепой, а у меня болит грёбаная душа или типа того. Ты ж мне, бля, нравишься, если не заметил. Благодаря тебе я… чувствую себя человеком. Я знаю, что несу полную хуету, но поверь. И ты не слабый. Ты сильней меня. Лучше меня. Йен боится дохну́ть. Микки плюхается на диван, чуть толкает Йена: — Я буду рядом. — Спасибо… — еле шепчет Йен и льнёт к Милковичу. Дыхание Микки уже спокойно. От него пахнет, как всегда, мятной пастой, дезодорантом и табаком. Йен чувствует напрягшиеся мускулы у него под футболкой, молчит. Микки тоже молчит; наверное, зациклился на сериале… Там опять фальшиво смеются. Йен знает: Микки боится. Знает, какой Дамоклов меч над ним висит каждую секунду. Терри запросто забьет сына до смерти, если прознает. И от этого не убежать. Но еще Йен знает вот что: Микки, бля, не заслуживает этого. Никак. Йен знает, что не успокоится, пока Микки не будет счастлив. И дело не в деньгах, или власти, или авторитете. Йен всей душой, до слёз хочет, чтобы Микки по утрам не боялся самого себя. — Ты тоже сильный, Микки. В ответ — смешок. — Может быть. Как качок. — Микки качает головой и задевает подбородком волосы Йена. — Могу кому-нибудь въебать, чтоб совсем. А отцу сказать нет не могу. Не могу, блядь, по ночам спать, так я боюсь. Каким хуем это сила, а? — Чтобы была сила, необязательно быть гребаным Суперменом. Бояться не стыдно. — Бла-бла-бла. — Пауза. — Знаешь, Мик. Ты такой красивый, — вырывается у Йена, а в ответ опять смешок. Но уже печальный, тихий. — Ты ж меня даже не видишь. — Сколько презрения к себе в этом голосе в этот момент. — И если б мог, в жизни б не сказал так. Йену вдруг хочется ударить кулаком в стену со всей дури. Невыносимо слышать, как этот мальчик, этот парень, этот мужчина не может осознать собственных достоинств, не может даже принять по-человечески комплимент из-за стольких лет домашнего насилия. — А мне и не надо видеть, — твёрдо говорит Галлагер, поворачивая лицо Микки к себе. — Никогда не надо было, чтобы понять. Йен кончиками пальцев ощущает, как под кожей занимается тепло: Микки краснеет. И Йен следом. Микки Милковичу не нужны слова. Он наклоняется и целует Йена Галлагера в губы; тот закрывает глаза и затем чувствует поцелуи на обоих веках. И прекрасно понимает, что ему хотят сказать. Прекрасно понимает, насколько они друг другу нужны. Что им нужно держаться вместе, драться вместе. Они ведь лучшие друзья.