Here we are / Вот к чему мы пришли

      Вечер с первого мгновения обещает быть веселым. Проходя по коридору с самым блистательным видом, мистер Харви Спектер одаривает знакомые и просто улыбающиеся лица ответной блистательно вежливой улыбкой, а сам тем временем усердно убеждает себя, что вечер будет веселым.       Этот ужин устроила одна фирма, планирующая вступить в ряды клиентов «Pearson&Specter», поэтому Джессика и Харви — почетные гости здесь. А вечер действительно обещает быть интересным — о форме проведения Джессике сообщили, как о фривольной тусовке со шведским столом и несколькими сюрпризами на сцене. «Сцена?» — вскинула брови она, услышав последнюю фразу. «Небольшой сюрприз. Но это — не гвоздь программы, скорее фоновое сопровождение». Как оказалось, заместитель директора поскромничал — владелец фирмы оказал «сюрпризу» довольно учтивое внимание. До Харви все эти детали не дошли — Джессика просто сообщила ему, что они приглашены. Устраивать банкет по случаю нанятой на работу адвокатской конторы, пусть даже такой акулы — довольно необычно, если не странно, поэтому отказаться от устроенного в их честь вечера Джессика и Харви просто не могли. И вот теперь он идет в просторный зал, наполненный людьми, смехом, музыкой и болтовней. Не тихая и выдержанная светская встреча, но и не безбашенная пьяная тусовка — нечто среднее.       Харви входит в зал так, будто здесь ждут только его. Хотя, если учесть, со сколькими людьми он перекидывается парой любезных реплик, сколько людей с распростертыми объятьями и окликами «Харви Спектер!» или «Кого я вижу!» встречаются ему за первые полчаса, проведенные на вечере, можно сказать — да, здесь ждут только его. Видимо, корпорация, устроившая все это, неплохо потрудилась, чтобы пригласить на вечеринку не абы кого, а тех, кто был бы рад увидеть Спектера и Пирсон.       Адвокат набрался выдержки и терпения еще у себя дома, перед зеркалом, завязывая галстук-бабочку. Ни единой фальшивой нотки в веселом голосе, ни одной натянутой улыбки — он сегодня блистает своими актерскими способностями. Как? Как он это делает? Однажды Майкл Росс спросил его об этом, когда у него чуть не обрушились отношения с подружкой.       — Я должен знать, — упрямо проговорил тогда Майк, заявившись в его квартиру чуть ли не за полночь. — Как тебе удается не сближаться с людьми?       — Ты не знаешь, что я делаю, а что не делаю, — спокойно и даже с едва различимой ухмылкой заметил Харви.       — Но я вижу, — Майку, видимо, и правда было совсем паршиво — он не стеснялся говорить грубо и резко с боссом. — У тебя бывают какие-то отношения, но ничто не гложет твое сердце. Как?       — У меня в шкафу портрет Дориана Грея висит, — бросил Харви с расчетом, что парень рассердится и отвалит от него со своими душевными волнениями. Его утомляли все эти переживания Майка, утомляло, что он не поддерживает беззаботную ноту, которую Спектер пытался задать разговору, он не любил делиться или, когда делились с ним, поэтому предпочел испортить задушевную беседу в самом начале. Так и вышло — Майк тогда попытался насильно вытребовать совета или поддержки, но ушел ни с чем.       Майкл Росс. Теперь этот парень — одна из причин, по которой Харви и сам задается этим вопросом. Как? Как ему сейчас удается это? Каждые пару мгновений ощущать, что подле него — будто пустующее кресло, в котором должен сидеть личный помощник. Но у него больше нет личного помощника. Майкл не выдержал давления. Он решил уйти. Вчера вечером он сказал об этом Харви. Что он все-таки принял это решение. И это была только половина груза, который Харви несет на своих широких плечах с самого утра с такой безупречно прямой осанкой и великолепной улыбкой.       Вчера вечером из аэропорта Нью-Йорка вылетел самолет до Лондона. В этом самолете летела Дана Скотт. Они порвали свои не задавшиеся отношения. Она уволилась и тут же бежала прочь, в Европу. Вчера вечером он дал ей понять, что будто бы любит ее. Хотя, конечно, он сам мог лишь догадываться, что это за чувство, и можно ли называть его любовью. Но что-то он определенно чувствовал к ней, ведь ему было тяжело, почти невыносимо вчера ночью и сегодня весь день. Ну, так как? Как, черт подери, ему удается быть таким безупречным теперь?       Харви держит себя в руках и рамках изо всех сил, чтобы даже лишней капли не выпить, не выдать себя даже полужестом. Раз за разом он напоминает себе: «Вот видишь? Все в порядке. Ты все можешь, старина. Тебя не сломит чей-то глупый и трусливый побег от сложностей». Нет, он не злится и не осуждает Скотти или Майка. Но ему страшно досадно, конечно. И он не отказался бы, чтобы она вернулась, разумеется. Или чтобы Майк осознал, что ему нужна только адвокатура. Но он не осуждает. Не имеет юридического права.       Время близится к полуночи, многие гости уже прилично пьяны — смех стал не таким сдержанным, разговоры — менее светскими, освещение — не таким ярким, а музыка — громче. Джессика с новым клиентом — на втором этаже, который балкончиками нависает над главным залом. Там тише, обстановка более деловая, и весь зал — как на ладони.       Харви же пытается получать удовольствие от тусовки — он очень надеялся найти в этом мероприятии способ потешить душу и перестать опасаться, что вот-вот он начнет умирать от тоски и боли. Это очень беспокоит мистера Спектера сегодня вечером. Донна вела себя с ним так, будто он умирает от рака. Даже Джессика проронила вчера вечером что-то вроде «Тебе стоит отвлечься». Хотелось встать на стол и выкрикнуть: «Эй, черт вас дери, хватит хоронить меня заживо, я все еще здесь, ясно?» Но потом, подумав, Харви начал беспокоиться: а что, если то, за что ему так сочувствуют, поджидает его где-то за углом и вот-вот опрокинет ушат ледяной воды на его идеально уложенные волосы? Поэтому теперь он стоит на распутье — напиться, увезти к себе домой одну из этих милых барышень или сесть играть в карты, вон там, в дальнем углу — он видел, как играли в покер несколько банкиров. Но скоро все решилось само собой.       Сначала прекратилась играющая в зале музыка, потом освещение погасло, и софиты — оказывается тут есть софиты! — облили белыми пятнами небольшую сцену впереди. Затем музыка заиграла вновь, но разница почувствовалась сразу — это была гитара, электрическая, наверное, и играла она в живую. Харви не фанат живых концертов — одни только грохот и толчея. Он берет себе бокал виски и наслаждается напитком, как вдруг за его спиной, где располагается сцена, раздается женский голос, немного охрипший, но звучный, и страшно знакомый. Вдобавок, первыми словами, смысл которых доходит до Харви, становится «Start the car and take me home». Он оборачивается рывком, слишком резко — задевает локтем какого-то мужчину рядом, но даже не извиняется. Он просто не замечает, что задел кого-то. Слова — чуть ли не более знакомые, чем голос. Он почему-то мгновенно принимает их на свой счет. И голос слишком знакомый, правда стал ниже.       Сколько лет прошло? Пять? Шесть? Харви мгновенно с головой окунается в тот вечер, когда слышал эти слова тем же голосом. Но все эти воспоминания уходят на второй план, потому что его взгляд падает на сцену. Харви встает, застыв с бокалом виски в руках, и неотрывно следит за сценой, на которой, хаотично освещаемая софитами, отдается своей музыке без остатка девушка лет двадцати. Сколько ей должно быть сейчас? Около двадцати трех? Но она не выглядит на свой возраст. На вид все-таки не более двадцати. Она самозабвенно окунается в каждое слово, которое окатывает зал и публику волной какой-то плотной, густой похоти. В каждом движении — страсть, в каждой реплике, в каждом взгляде — хотя она больше закрывает и закатывает от удовольствия глаза — в ней все — одержимость и грех в чистом виде.       Никогда бы он не подумал, что она окажется такой через шесть лет. Хотя, позвольте, у него были все основания. Меган Алексина Блэк. Так зовут эту девчонку. Он знает ее чуть ли не с пятнадцати, когда она была хрупкой цветущей куколкой.       То, как сейчас она выступает, как поет, как при этом двигается — это завораживает, и не только Харви. Едва очнувшись от видения и приняв осознание того, что действительно встретил ее здесь, что это именно она, Спектер ревностно и властно оглядывает зал. Все взгляды — мужские и женские — обращены на сцену. Меган Блэк беснуется у микрофона почти голая — шорты, больше похожие на белье, абсолютно прозрачная черная рубашка, высокие каблуки — она явно сорвалась с катушек с тех пор, как он видел ее последний раз. Он бесится, но рассматривает ее и, снова кипя от злости, не может оторвать взгляд.       Тем временем первая песня заканчивается, для публики — аншлагом, а для Меган — чуть ли не оргазмом. Новая песня вступает резкими аккордами, и Меган пускается в пляс, то и дело запрокидывая голову, а потом прижимается к микрофону так, будто это — самый желанный в мире мужчина. «I am strong, but love is evil. Take your time and do with me what you will. I won't mind».       Спектер опрокидывает в себя весь бокал виски разом. Он готов биться об заклад — она сама пишет тексты. Язвительно, вычурно и пошло — она точно сама пишет тексты. Как только ей удалось выбить своему выступлению место на этом вечере? Остается надеяться, что она сделала это с помощью своих огромных глаз, а не чего-то еще.       «Hit me like a man and love me like a woman». Черт подери, как кардинально она изменилась. Харви засовывает руки в карманы брюк и наблюдает даже с некоторым странным удовольствием. Почему-то ему нравится, что Меган Блэк, которую он знал, превратилась в эту ведьму. Она добилась именно того, о чем когда-то мечтала. Все взгляды — на ней, все вожделение и возмущение — в ее честь. Она хороша, балансируя на грани, завораживая собой, но не создавая ощущения дешевизны и вульгарности. И то, как она поет, виртуозно играя хрипотцой в голосе, проходит дрожью по позвоночнику. Харви расслабляется, привыкает наблюдать. Потрясение, испытанное в первые несколько секунд, проходит, но мгновение — и его снова сковывает оцепенение.       Она начинает третью песню. «Take me, I'm alive» — резко вскинув глаза, Меган тысячей игл вонзается прямо в лицо Харви. Непонятно, заметила она его только что или заранее знала, что он будет здесь, и ждала, пока жертва подберется достаточно близко, чтобы видеть во всех деталях ее медленную мучительную смерть. «You make me wanna die. I'll never be good enough!» Хочется развернуться и выйти на воздух, но этими своими огромными зеленовато-голубыми глазами Блэк словно ловит его на привязь, и теперь Харви просто не может никуда спрятаться. Она теперь каждую строчку закладывает ему в душу, словно раскрывая коробку, опуская в нее что-то, и заматывая потом липкой лентой так, чтобы осталось внутри на долгие годы. Кажется, она разговаривает с ним, а не поет. Но, сумев отвести глаза от сцены, Спектер понимает — так кажется каждому мужчине, стоящему перед сценой.       Когда выступление подходит к концу, на шквал аплодисментов мисс Блэк отвечает воздушным поцелуем и игривым поклоном. Стоит умолкнуть музыке, как Меган тут же будто бы забывает о существовании Харви Спектера в пределах ее видимости. А ему вдруг становится очень важно поговорить с ней, завладеть ее вниманием прямо сейчас. Как она вообще смеет делать вид, что не видит его?! Он заставит ее увидеть, он ведь Харви Спектер, он всегда получает то, чего хочет! Раскланявшись с гостями вечера, девушка стремительно направляется куда-то в темноту, в глубину зала — там несколько закрытых дверей, и она идет к одной из них. Харви без промедлений следует за ней, задевая нескольких медлительных гостей и снова оставляя их без извинений. Куда ведет та дверь, за которой скрылась девушка, он не знает, даже не задумывается, ему просто нужно догнать Меган Блэк и поговорить с ней.