красной нитью

Еще один день. Еще одно утро без желания поднять себя с постели и решать вопросы о важном. Еще одна пустая пачка сигарет, выброшенная с балкона и чертовски много часов без него. Когда-то давно маленькому Тэхёну вколачивали в его голову, заполненную на то время одним белым шумом, что нельзя размениваться на дешёвые, житейские мелочи. Когда дети вырастают из той кожи, в которую их одели родители, они должны подобрать себе новую. И вот тогда ни в коем случае нельзя считать себя недостойным той, что расшита драгоценными камнями. Тэхён почти уверен в том, что Чонгук — это его новая кожа. Она ложится на него так заботливо нежно, и почти не оставляет следов. Подходит, если не идеально, но где-то поблизости. И Тэхён очень старается младшего под себя подобрать, где-то подтянуть, что-то поджать. Только вот по ночам она всё равно слазит клочьями, как будто бы на уровне молекул отторгается тупыми законами вселенной. Чонгук, он ведь всегда рядом. Каждый день обещает быть везде, где бы Тэхён не пожелал ему находиться. Тратит так много сил на то, чтобы заставить судьбу проебаться и выдавить для них обоих право на простое, первобытное счастье. И в какой-то из понедельников, Тэхён даже начинает верить. Готовит две пузатые чашки с какао, стелет под собой толстое одеяло и даже, кажется впервые, целует сам. И всё кажется таким безобидно правильным, почти безболезненным. Вот мужчина, который смог меня полюбить. Вот его пальцы, губы и невероятно добрые глаза. Я делаю вдох, чтобы расползтись в его клетках топлёной сладостью вечера. Я закрываю глаза и разрешаю себе влюбиться. Я закрываю глаза и вижу его. И когда от внутренних ощущений начинает лихорадить. Когда мир собирается в крошечную родинку на чьих-то продолговатых ключицах. Когда занимаешься любовью с тем, кто в конце концов тебе не подошел — становится очень-очень тяжело сдержаться. А потом просто стыдно. И жалко себя, его, вас обоих.  — Чонгук, прости… Я-я не понимаю… Всего минуту назад было так хорошо, что сердцебиение заходилось в кончиках пальцев. И Тэхён был таким красивым, с влажными от пота короткими волосками на верхушке лба и светло-розовыми разводами чужих ногтей на боках. Он мочил губы в блестящих чонгуковых, собирал зубами ровный, оливковый загар, выгибался совершенной дугой, позволяя выталкивать изнутри рваные стоны. А под опущенными веками всё казалось слишком живым и законченным. Он наконец-то почувствовал себя цельным, когда, не задумываясь выкрикнул, дрожа от удовольствия всем телом то единственное, что разбило их обоих об острые углы реальности. — Ты думал о нём? — теперь кривясь, кричит Чонгук, собирая свои вещи с пола. И у Тэхёна нет никакого права его останавливать. Хочет ли он вообще, чтобы Чонгук остался?  — Я спрашиваю, ты думал о нём, пока я тебя трахал?! Врезается голой, в капельках пота, грудью в любовника, собирает между пальцев его охренительно мягкие волосы цвета от которого почти болят глаза. Но куда больше глаз, у Чонгука болит одно разбитое сердце. Он стискивает цыплячьи клочья в кулак, заставляя того посмотреть на него, в кои-то веки взглянуть трезво, честно и без ненавистной жалости к тому, во что они превратились.  — Как долго? — хрипит одними губами, обещая себе не плакать. — Как долго, хён? Тэхён перед ним становится почти прозрачным. Он не чувствует дискомфорта от того, как его собственные волосы наматываются на сильный кулак мальчика, которому сделали сильно больно. Он не ощущает жарких слёз по подбородку. На него вдруг снисходит какое-то дешёвое, обречённое спокойствие, когда больше нет сил доказывать себе, что ты сильнее, чем есть на самом деле. Тэхён закрывает глаза и принимает для себя одну простую правду:  — Всегда.

***

После расставания, даже если оно было принято во благо, люди стараются пережить себя и других, запираясь ото всех в том, кто любит даже после всего того дерьма, что ты наворотил — в самом себе. Тебя не трогают слова поддержки и лёгкий стук в лопатки чьих-нибудь больших ладоней. Нужно время, чтобы заново научиться быть одному. Но еще больше времени нужно на то, чтобы простить себе твою дурную, непоколебимую веру в принадлежность кому-то. Спустя годы, всё такой же непривлекательный полумесяц, становится самой большой частью тебя снаружи и тебя внутри. И сколько ни старайся его спрятать, убрать от глаз, тепло пальцев всегда находит притупленные края, собирая в ногтях упругую кожу. Тэхён приходит к Чимину, когда ему кажется, что больше идти некуда. Он держит две ладошки в карманах старой, растянутой кофты. А в этих самых карманах: любовь, верность и преданность, которые надоело раздаривать неправильным людям. Стоя перед обветшалой дверью съёмной, однокомнатной квартиры, Тэхён переступает с ноги на ногу, умоляя себя не сдаваться, если ему его смешные чувства решат вдруг выбросить за плечи. Это было всегда о том, чтобы возвращаться друг к другу несмотря ни на что. Ты и я. Мы с тобой. Люди скажут, что это не сработает. Ни в этот раз и ни в следующий. Что ты снова позволишь страху заколотить душу и сердце гвоздями, а я не решусь к ним притронуться, также слепо боясь пораниться еще глубже. Но вместе с тем, никто другой нам никогда не будет нужен. И люди с их пустыми, поверхностными взглядами — пошли они к чёрту! Это есть на наших с тобой запястьях. Оно никуда не денется. И ты от меня никуда не денешься тоже. — Тэ? Чимин, который всегда встает слишком рано. Чимин, который любит безукоризненно чёрный кофе в одной большой чашке. Чимин, который пахнет, как тёплый вечер после дождя. Чимин, который больше не прячет того, кто он есть и держится за металлическую ручку двери обнажённым запястьем. Тэхён видит по его глазам, что его ждали и ему позволят остаться. А с карманов уже во всю валятся давно собираемые чувства, текут по пальцам и мажут в соке остриженные прядки чиминовых волос на висках. Их первый поцелуй был похож на осень — томный, с оранжевым закатным солнцем на губах и солёностью морского берега. Их второй поцелуй отдает на языке шероховатостью ранней весны, когда внутри обоих оттаивают сухие льды, и новое начало западает ручьями в повороты. Ты и я — это больше, чем рок судьбы или родинки на теле. Мы неидеальные, мы не умеем признаваться себе в том, что сильнее нас. Но мы с тобой умеем любить так, что всё остальное не имеет значения. Там, где будешь ты — буду и я. Неизменно, через годы. И если ты слышишь мой голос — не сомневайся.