Под знаменем Аквилы

Еще одна камера пленников, где своего часа ждала дочь шаманки.       Сначала сверху упала стальная решетка, а вслед за ней, спустившись на веревке, перед ней предстала девочка.       Айрин с удивлением посмотрела на неё: ребёнок? Здесь? В этом месте?       Маленькая девочка, кажется, без тени страха взирала на шаманку оборотней. В невинных детских глазах читалось любопытство, интрига, но не следа холода или неприкрытой ненависти.       Первоначальный шок быстро сменился ликованием. Должно быть, это один из детей этих солдат. Она слышала, что иногда вслед за людскими армиями двигался обоз, в котором солдаты могли найти проституток, выпивку и спустить всё своё жалование в азартные игры. Наверняка она одна из многочисленного помета людских шлюх.       Айрин ещё раз оглядела ее. По виду не больше одиннадцати. Не сформированное детское сознание, готовность познать новое и, что самое главное, отсутствие неподалеку взрослых, что могли остановить ее.       Давным-давно, она сама так и получила своё благословение, когда ещё будучи человеческим ребенком, по неосторожности, слишком далеко не зашла в лес, повстречавшись с местным кланом мамоно. И теперь богиня дала ей шанс выбраться отсюда. Она в этом не сомневалась.       Она терпеливо следила за ребенком. Девочка ещё раз, теперь уже со скучающим видом, прошлась мимо стеклянных клеток, где сидели сестры Айрин. После чего, раздосадованная тем, что здесь не было больше ничего интересного, уселась на ящики и, достав из кармана странную коричневую плитку, стала с аппетитом её хрумкать.       Слова заклинания сорвались с её губ, как только она поняла, что ребенок больше не наблюдает за ней. Может, волшебное стекло и не пропускало звук, но она могла позвать на помощь и тогда сюда могли явиться те странные железные люди, что несли боль и страдания.       Айрин чувствовала, как её аура с трудом миновала незримую преграду. Такое магическое истощение состарит её на несколько лет, если не больше, но сейчас главное — выбраться отсюда.       И вот она почувствовала, как край той волны, что она высвободила, коснулся края ауры ребенка. Боковым зрением она увидела, как в соседних клетках притихли её сестры, понимая, что час свободы из недостижимой мечты превратился в реальность.       Она даже позволила себе немного самодовольства. Все шло слишком хорошо, но могло ли быть иначе, если её благословила сама богиня? Все это даже слишком…       В тот момент, как заклинание наконец то достигло девочки, в голове Айрин вдруг вспыхнули миллионы солнц, раскаленным жаром выжигая её сознание, пока нестерпимая боль не вытолкнула разум в спасительный обморок.       Она не знала, сколько пролежала без сознания. После пробуждения, белокурая девочка стояла прямо напротив клетки. Но теперь ее милое личико было искажено гримасой ярости, а по устам можно было прочитать ругань, даже не слыша слов. Она со злостью ходила напротив, тыкая в нее пальцем. Наконец, она успокоилась. После чего, поколдовав над странным прибором в стене, дала ей возможность услышать себя.       — Ты что о себе думаешь, сука?! Думаешь, ты первая, кто хочет залезть в мой разум? Думаешь, мы вчера родились и падём перед твоим простейшим Варп-колдовством? И я тебе не дочь шлюхи и пьяного солдата! Я Амелия, дочь магоса!       Внезапно, девочка умолкла, а на её личике появилось то коварное выражение, что присуще всем детям, когда они замышляют шалость. Она негромко засмеялась и с радостным выражением лица выбежала из комнаты.       А через пять минут раздался звук, который преследовал Айрин в кошмарах с того самого дня, как только они очутились здесь.       В зал, в сопровождении железных людей, с непостижимой для такого существа грацией зашел тот уродливый механический паук, что раз за разом уводил её сестер на смерть. Правда, теперь большую часть его трехметрового тела скрывала красная мантия и лишь кончики его механических ног иногда показывались при ходьбе.       — Папа! Папа! Вот!       Только сейчас она увидела, что он шел не просто так, а словно уставший взрослый тянулся за маленькой девочкой, в которой она с ужасом узнала Амелия. И шли они… К ней.       — Вот! Я выбрала! Она! Хочу ее!       Амелия остановилась прямо напротив ее клетки и теперь тыкала в нее пальцем, словно она была какой-то игрушкой, а у девочки был день рождения.       Паук к интересом уставился на нее своими тринадцатью немигающими глазами, что горели под капюшоном ровным красным цветом.       — Почему она?       — Потому что я так хочу! И, папочка, ты обещал! Помнишь?       Это могло быть обманом зрения, но Айрин показалось, как чудовище затряслось под своей робой, как от маленького смеха. А в обычно холодной интонации вдруг появились нотки заботы.       — Твоя тяга к знаниям это благословение Омниссии. Но она ценный образец. Я не дам тебе её целиком, но ты можешь помочь мне при вскрытии и, так уж и быть, я дам тебе возможность сделать первый надрез.       — Спасибо! Ты лучший! Я обожаю тебя. — Амелия вдруг подбежала к пауку и, с выражением явного ликования, обняла одну из его монструозных ног.       — Не забывайтесь, юная леди. Вы все еще наказаны, что проникли сюда без спроса. И я всё ещё намерен поговорить с твоей мамой по поводу пробелов в твоём воспитании.       А потом у Айрин вдруг пересохло в горле. Стеклянная стена, что теперь давала иллюзию защиты от этого ужаса, стала медленно уходить под пол. Сильные ноги волчицы, да этого бывшие её гордостью, вдруг стали ужасно слабыми и замерзли так, будто она целый день гуляла в буран. Последнее, что она успела запомнить перед тем, как сознание вновь решило уступить место обмороку, это ровное свечение немигающих красных глаз Молотова и Амелию, стоящую позади него с безумной улыбкой на лице.

***

Первая с трудом разомкнула глаза, не желая расставаться со сладким миром грез. Мысли внутри головы шевелились вяло, с трудом распутывая ту мешанину образов, запахов и звука, что вливала в нее пробуждающаяся память.       Первым, за что зацепился взгляд, стали стальные прутья решетки. Странно, но отторжения это не вызвало. Странно от того, что она отчетливо помнила, как только вчера в бессильном страхе кусала эти прутья, пытаясь покинуть это место. А зачем? Здесь она на своем месте, ведь этого захотел её любимый…       Любимый… А кто он? Волчица напрягла память, пытаясь вспомнить детали того, кто одним лишь своим видом заставлял ее млеть от восторга и радостно прыгать вокруг, словно она неразумный щенок. Но на память пришел только длинный красный плащ. Красный, как пламя огня. Или как цвет крови.       Кровь, пламя… И почему на ум лезут такие противные ассоциации? Она принюхалась к своему хвосту с аккуратным белым кончиком на конце, что хранил в себе остатки лесной гари и едкий дым химикатов. Лицо скривилось от противного запаха.       — Фу! Что это? Откуда?       Попытка вспомнить что-то связанное с этим не привела ни к чему. Только сейчас она понимает, что не может вспомнить ничего из того, что произошло бы с ней в прошедший год. Какая-то мешанина из образов, звуков, случайных мыслей. Картинки того, как она бегала по лесу вместе со своей стаей. Четырнадцать свободных и гордых волчиц. Один раз тенью между ними пронеслась картинка пылающего леса, где среди обугленных веток и горячей от огня земли раздавались крики о помощи её сестер. Она падающей звездой пронеслась в ее вялом разуме и также пропала, не оставив после себя следа. Так же, как пропадает утренний сон к обеду.       Даёт знать о себе голод. Просыпающийся организм наконец вспоминает о своей самой главной потребности и окончательно прогоняет остатки сна. Пустой живот словно приклеился к спине.       В стальной клетке раздается слабое поскуливание. Ей страшно и одиноко без любимого. Поскуливание становится громче, перерастая в завывание, которое одиноко разбивается о белые стены за пределами ее клетки.       И, как в ответ на ее страх и тоску, дверь в камеру раскрывается с тихим шипением, являя взору человека, от одного лишь вида которого её сердце судорожно начинает биться в груди, едва сдерживая ликование. Ей хочется выть и она с трудом себя останавливает — неизвестно почему, но она знает, что её любимый это не одобрит.       Голод забыт, как и усталость. Теперь это не имеет значение. Она припадает к прутьям клетки, протягивая к нему свои тонкие девичьи руки. На лице — неподдельная радость и щенячий восторг.       — Люби-и-имый! Я так скучала!..       Её любимый не спеша подходит к клетке, останавливаясь на расстоянии чуть дальше вытянутой руки.       — Ну что, Колетт, вас устраивает эффект моей работы?       Женщина, на которую волчица, сначала не обратила внимание, стоит в дверном проеме, с лёгким изумлением рассматривая столь необычную картину. Одетая в строгую имперскую форму (что, впрочем, так и не смогла внести официоз, не в силах скрыть приятных глазу изгибов ее тела), она лишь в немом вопросе подняла одну свою бровь: «Брэн. Вот уж от кого-кого, а от тебя я такого не ожидала».       Она ещё немного стоит в дверях, после чего подходит к клетке, с любопытством рассматривая абхумана, что, несмотря на голод, усталость и жуткую обстановку, доверчиво тянется к тому, кто лишь недавно прерывал жизни её сестер.       — Она и вправду раньше была человеком?       — Да, как и все волчицы, которых мы тогда поймали, — он с некоторой любовью посмотрел на свою пленницу, — эту особь я назвал Кюри.       Колетт едва ощутимо вздрагивает. До этого момента все мамоно, с которыми она работала, и которые фигурировали в отчетах, были представлены лишь в виде безликих цифр. Это дегуманизировало, позволяло думать о них, как о безликих ксеносах, как о товаре. От осознания, что эти добрые, доверчивые глаза когда-то принадлежали человеку с именем, на сердце стало неуютно.       — Её еще можно спасти? Вернуть ей частички человеческого разума?       — Боюсь, это не совсем логично и плохо может закончиться…       — Просто скажи: да или нет.       — Да, госпожа Колетт.       Колетт осторожно коснулась кончиков когтей, что протягивала доверчивая волчица. Мягкие подушечки лап, приятный на ощупь черный мех. Существо не высказывало ни малейших признаков агрессии, ведя себя словно ребенок, который хочет на ручки к маме.       — У тебя добрые глаза. Совсем как у моей дочери. Не волнуйся, скоро свет Бога Машин коснется и твоей души, — она отошла от клетки, с интересом посмотрев на Брэна. — Это не всё, Молотов хочет увидеть ваши труды по той волчице-псайкеру.       — Конечно. Смею заметить, она моя гордость. Несомненные таланты вашей дочери не вызывают никакого сомнения в том, что она станет великим магосом, но её желание провести вскрытие без обезболивающих, было всё же несколько поспешным. И конечно, сказалось отсутствие необходимого опыта. Если бы не мое своевременное ходатайство о попытке вернуть образец, то она была бы безвозвратно потеряна.       — Она только учиться, — Колетт жестом подозвала к себе двух боевых сервиторов, что стояли наготове, сжимая в аугментированных руках лазганы повышенной мощности.       — Насколько хорошо она сейчас контролируется?       — Даже лучше, чем мы предполагали. Есть основание полагать, что этот успех был связан с теми изменениями, которые вызвала демоническая энергия в мозгу этой девушки.       Он развернулся, даже не посмотрев в сторону девушки в клетке, что уже стала хныкать от разочарования.       — Пройдемте со мной.       Перед тем, как дверь в коридор захлопнулась за их спиной, Колетт еще раз взглянула на мамоно, обхватившую тощий желудок руками и тихонько всхлипывала, смотря вслед удаляющемуся Брэну.

***

Камера Айрин       — Молотов уже знает об этом? — голос Колетт был подобен арктическому ветру, пронизывающему до костей.       — Конечно, он курировал весь проект.       Де Моро медленно подошла к некогда мёртвой волчице, рассматривая нового последователя Омниссии, что предстал перед нею. Работа, достойная восхищения. Она помнила то изуродованное детскими забавами ее дочери тело, которое забирал Брэн. Часть внутренних органов отсутствует, рот застыл в немом крике, намертво сжатые пальцы, вцепившиеся в стол. Брэн тогда даже не стал заморачиваться с ними и попросту их отрубил, спеша поскорее забрать тело.       Теперь перед ней стояла живая, покорная, пусть и несколько странная девушка, чей облик был даже по своему мил.       Она посмотрела на помещение, в котором творение Брэна провело последнюю неделю, ожидая своей участи и непроизвольно скривила губы. Это было странно, но это маленькая, стальная комната, изрисованная священными символами механикусов, больше не внушала трепета перед мощью Машинного Бога, а казалась даже… Уютной и милой. Аккуратно сложенные у стены пуфики, на которых молодая самка спала. Мягкий ковер под ногами. И даже, пусть и засохшие, но цветы, что сейчас стояли в стеклянной вазе, дополняя атмосферу печальной красоты.       — Цветы?       — Ваш муж сказал, что этот обычай довольно универсален в отношениях и способен снять стресс.       — Молотов всегда был немного романтиком. Сработало?       — Более чем.       Сама волчица стояла, покорно опустив голову, ожидая, пока здесь решится её судьба. Вне всякого сомнения, она уже была полна аугментики, но всё её тело было скрыто под длинным красным балахоном.       — Сними свой балахон… О, святой Омниссия, — балахон был надет на голое тело.       Без него Айрин предстала ей во всей красе. Аккуратное, спортивное, девичье тело, с красивой грудью. Черный, лоснящийся мех, что теперь даже не вызывал отторжения и казался лишь причудливой одеждой и безукоризненно белая, без единого пятнышка кожа.       Теперь, после хорошего питания, она больше не выглядела маленькой девочкой. Девушка, не меньше двадцати лет, на пике своей красоты и обаяния молодости.       Колетт, уверенно подошла к девушке, внимательно осматривая аккуратный шрам там, где когда то неумелые руки Амелии буквально вспороли ей брюхо. Следы аугментики почти отсутствовали. Из видимых можно было увидеть лишь изящные аугментированные пальцы и просвечивающую через кожу сетку для дальней связи.       — Прекрасная работа, Брэн, — она запустила свои тонкие пальцы в ее шевелюру, нащупав стальную пластину под кожей. — Чип контроля?       — О, в нем нет нужды. Мамоно преданы своим хозяевам. Это всего лишь стандартный набор стабилизации для имперских псайкеров.       — Без контроля, значит? — тонкие пальцы Колетт аккуратно схватили лицо девушки за подбородок, подняв его чуть выше. Было странно видеть радость в глубине её глаз. Только сейчас до Моро дошло, что её невинные прикосновения могли быть для неё лаской. Во всяком случае, именно на это намекал виляющий из стороны в сторону хвост.       Ее изумрудные глаза внимательно изучали теперь уже абхумана, смотревшего на неё, как на старшую сестру.        — Вы ведь не злые. Просто сбились с пути. Правда? — она еще раз потрепала ее по голове, с улыбкой вслушиваясь в ее радостный скулеж и тяжелое дыхание. — Насколько полезным служителем Омниссии она может стать, Брэн?       — Если мои исследования не врут, то при правильном курсе реабилитации и соответствующем обучении, они вполне достигнуть уровня обычного человека. А может, даже и превзойдут его в чем-то.       — Это всё, что мне нужно было знать, — Нда, на пиктах эта девушка казалось несколько другой. Кстати, а она помнит?..       — Не больше остальных.       — Завтра в храме Омниссии Молотов проведет чтение хвалы Богу Машин. Надень на нее ошейник и тогда она сможет покинуть свою комнату. Девушке, наверно, не терпится размять свои мышцы, — Колетт направилась к двери, на секунду остановившись перед выходом, — И научи её пользоваться лазганом. Терпеть не могу, когда служители Омниссии уподобляются оркам.       — Как будет вам угодно, госпожа Колетт, — он проводил ее взглядом, когда она в сопровождении Кастельяна ушла по коридору, после чего мысленным приказом закрыл дверь, оставшись наедине со своим новым учеником…. Ученицей.       В момент, когда её ловкие руки обвили его, став медленно расстегивать его балахон, он лишь мог воздать мольбы Омниссии о том, что не может вздохнуть как человек, отказавшись от своих легких более пятидесяти лет назад.       — Я же говорил, без этих твоих штучек. И накинь на себя балахон. Молодая волчица продолжала стягивать с него балахон, не обращая внимания на возражения, шепча томным голосом туда, где как она думала, могли находиться его уши:       — Ты спас нас из горящего леса, а я ведь даже не поблагодарила тебя…       — Накинь. Свой. Балахон. И повтори священные молитвы святому Омниссии, — один его механдритов мягко схватил ее за руки, отведя в сторону от своего тела. — Мне ещё нужно закончить исцеление твоих сестер.       — Ну дорогой! — волчица состроила обиженное личико, что вскоре сменилось полным коварства. — Но не бойся, я найду способ тебя отблагодарить.       «Пресвятой Омниссия! Даже удаление части мозга и контроль гормонов не избавили эту самку от настойчивого желания спариться со мной! Молотов предупреждал, что ему придется идти на жертвы ради Омниссии, но он просто не был к ним готов. Не к таким. Во всяком случае, не сейчас.»

***

Километром выше, в своей каюте, подобно пауку в паутине, Молотов задумчиво держал в руках артефакт ТЭТ. Дарить подобное было бы расточительством, тонкий инструментарий для контроля, был крайне редким, но ему с Колетт вполне хватало четырех, а вот его другу Брэну скоро вполне может понадобится механодендрит с обратной связью. Во всяком случае, он плохо представлял способ, как еще можно держать в узде подобных тварей.       — Бедняга Брэн. Но, это не так плохо, как когда мы пытались контролировать тиранидов…