Девять

Личный телохранитель Канцлера был под властью восьми зависимостей за свою жизнь. «Свою совесть он пропил, чувства выкурил, родственников проигрался, ум из него откачали вместе с наркотиками, а чести не было и подавно», — такая запись была похоронена в личном дневнике Канцлера. Телохранитель начал курить в одиннадцать лет. Научили старшеклассники. Прятать заначки, правда, его никто не научил, и в первый раз, когда были найдены сигареты, мальчугану влетело. И во второй раз пьющий отец отхлестал его от души. Жестокие и изощренные побои цепью, колючей плетью или просто чем-нибудь тяжелым исходили даже от старшей сестры, пропащей наркоманки. В те месяцы мальчик чудом избежал несовместимых с жизнью увечий. Словно что-то высшее смеялось над мальчишкой, разрешая и дальше жить вот так. Издевательства не прекращались, пока мальчишка не поумнел самую малость. Сигареты стали покупаться в отдаленных районах города и выкуриваться за часы, пока дыма не станет невмоготу много. Просто для того, чтобы не таскать пачки домой и накуриться «за потом». Так мальчик приучил организм к ударным дозам токсинов, приобрел вечно серый цвет лица и после клинической смерти от передозировки сам себе решил остановить это. Мальчишка бросил курить спустя год с лишком после того, как начал. Пропащий был рожден не самой счастливой семейной парой. Родители не были успешными, любящими и улыбчивыми. Они вообще, казалось, не хотели знать этих двух иждивенцев, которых по какой-то ошибке забыли утопить. Едва проснувшаяся сознательность помогла мальчишке понять, что он всё-таки чего-то хочет от жизни. Мальчик оправился, твердо запретив себе курение, и выбрал спорт по душе, но убитый поистине убойными порциями отравы организм не поддавался тренировкам. Мальчик стал искать деньги на стероиды, поскольку искренне верил, что лекарства убьют, а искусственные белки восстановят его. Подался в несколько компаний курьером, но его выпроваживали уже через три-четыре недели. Тогда-то, кажется, его нашли и сагитировали на передачу наркотиков. Уговор простой: передашь без проблем — получишь зеленые на руки, а если провалишь, настучишь, используешь или потеряешь передачку — родители получат тебя бандеролью. Паренек справлялся и богател. Вскоре его здоровье — внешне — словно по мановению волшебной палочки восстановилось, а затем и мышечная масса стала расти: парень кормил семью своим заработком, а тело — дорогими стероидами. Стал зависим от них. Без белковых коктейлей по расписанию тело заболевало. Мать и отец серели, молчали, жили под ним не как подчиненные, но как ненужные, слишком приевшиеся мозоли. Они поменялись ролями в паразитизме. Сестра перестала поднимать на него руку. Боялась. Как боксер он стал популярен в подпольных бойцовских клубах, но… Высшее продолжало истерически хохотать где-то за облаками. Но и здесь его ждало скоропостижное пикирование с высот вниз. В системе наркоторговли он нимало не продвинулся, а потому, единственный из тысячи раз провалив дело, получил не смерть. Его изувечили. Юноша оказался в больнице к четырнадцати годам с перекормленными мускулами, ослабевшим сердцем и критически побитыми внутренностями. Врачи государственного учреждения из всех государственных сил не старались поставить его на ноги. Но он выжил и поправился. Он жил вопреки прогнозам, ненависти мира и собственной ненависти. Выпустили его оттуда снова больным, словно потасканная плешивая собака. Из курьера он стал покупателем в сети торговли наркотиками. Будущий телохранитель, правда, ограничился марихуаной и на шприц не перешел. Слишком страшным примером была сестра. Её призрачные синие руки порой замахивались над ним по ночам, сжимали что-нибудь острое — кухонный нож, бритву, шприц — и юноша просыпался с криком ужаса в вялых легких. Школа была заброшена ещё со времен курьерства: мальчик был уверен, что эта работа надолго, заработок стабилен, а значит, и беспокоиться об образовании не надо. Тем более что паренек не был силен ни в арифметике, ни в орфографии, ни в географии или биологии — ни в одной из мудреных школьных наук. О высшем образовании и речи не шло. Периодически кончались деньги на наркотик. Болели родители, надо было уделить финансы на захоронение наконец передозившей старшей сестры; казалось, это был тупик, и оставалось мылить веревку и сколачивать табурет. И внезапно этот несчастный человек влюбился. Он пропал из бытия со своей второй половинкой на недели, признавшись ей во всем сразу и, на удивление, не получив в лицо отказ. Ему повезло так крупно первый раз в жизни. Бытие поменяло тона. Она оказалась оторвой. Богатой оторвой. Юноша шестнадцати лет оказался в другом мире. Его вытянула туда незначительная прихоть избалованной плохой девочки, которая захотела новизны. Он оказался в параллельной вселенной, в мире, о котором забыл мечтать, который и не снил даже, он был сыром в масле и бисквитом в шоколаде. Страшно было подумать, сколько он прожег со своей оторвой денег на азартных играх, куда они заходили нерегулярно, на шмотки, чтобы одеть его и миллионный раз скупить всю коллекцию для неё, на ненужные развлечения, на байк. Тогда он получил первый опыт в карточных играх. Мысли новоиспеченного сорвиголовы ни разу не омрачались простым расчетом, сколько можно было бы не потратить так. А на лекарства родным. А на обучение. А на собственное лечение. Но юноша просто подсел на свое чувство. Точнее, подсел на секс. Они оставались наедине так часто, как только могли. Потерявший девственность мальчик сходил с ума. Всё, чем они занимались между сексом — бессмысленная трата денег. И это было чем-то, похожим на потребность. Но вспышка прошла, эйфория схлынула, богатая оторва заметила, что одетый ею пупс, может, и не пассивен в постели, но в финансовом отношении крайне невыгоден. А потому однажды он проснулся на обочине жизни — так парню показалось сначала. Он проснулся от сырости. Слева — мокрое поле, справа — шоссе, поверх головы — туман. Туман, куда бы ни взглянуть. Паренек поднялся, теребя рубашку, пытаясь осознать, бессмысленно пялясь в туман. Подобрала его патрульная машина. Отвезла к городу (от него не особенно старались избавиться; пять километров он бы преодолел без усилий; но намек был неприлично толстым). Служивые поугорали да отпустили, а юноша вернулся в дом. В осиротелый пустой дом. Полностью в его собственности. Родители просто открыли все комфорки газовой плиты, встали над ней и вдыхали газ, пока… Тела убрали, газ выветрили, но жилплощадь с таким прошлым делить не захотели. Восемнадцатилетний парень пустился пить. Деньги находил разве что не убивая. Мелко крал, брал в долг и не отдавал. Пытался таксовать, просить милостыню, разносить почту. Продал квартиру с грехом пополам, пил на эти деньги. Пил всё, что воспринимал организм, один, без собутыльников. Однажды забрался в медпункт и попытался выпить там настои, спирт и всё подобное. Прямо там ему промыли желудок и оттуда же погнали пинками. Высшее заходилось в икающем гомерическом смехе. Однажды его нашли такие же забулдыги, как и он. Ему тогда показалось — его подобрали из жалости, по доброте душевной его взяли в сообщество бездомных, в королевство коробок, мышиного кала и безвольности. Но королевство коробок быстро показало, что требует платы. Не деньгами за жилплощадь — стереотип сытых! — но прибылью. Его научили мухлевать в карточных фокусах и простенькой игре «угадай, где шарик» и посадили на одной многолюдной площади выманивать деньги. Там же уже в возрасте двадцати пяти лет его познакомили с Божьим законом. Мир религии захлестнул его душу. Осознание того, что он нужен, не отпускало его. Небо наполнилось для парня новым светом, мир — новым смыслом. Его не воспринявшая науку темная душа озарилась робким светом, который он стремился ширить. Страх наказания Адом принудил его к старанию. Он выучил молитвы и, дрожа, проводил каждое утро и каждый вечер стоя на коленях. Жаркий шепот взлетал с его губ парком. Днем он продолжал дурить людей. Однажды он поставил на кон выручку всего долгого дня, когда увидел на шее очередного «клиента» иконку. Он выиграл и с тех пор заимел привычкой время от времени, закрыв глаза, подносить её к губам. Улицы вернули ему силу. Не всю — убитое здоровье было подорвано безвозвратно, но жизнь бродяги сделала его живучее, ловчее. Его нашла охрана, когда бродяжье царство зачищали. Он показался им своим. Ему предложили койку и паек в обмен на верность. Он согласился. Дальше память проваливались в шестилетней яме рутины, полной муштрой и серыми мундирами. Более-менее хорошо запомнились лишь некоторые события первых месяцев. Сперва он продолжал молиться, но это пресекли, едва заметили. Он загремел тогда в карцер. Когда его выпустили, то провели беседу. Развенчали миф о Боге, высказали об этом всё, что думали. Иконку отобрали. Заставили зубрить Кодекс. Каждое утро его выводили из строя и заставляли цитировать огромные куски оттуда. Каждая заминка каралась плетью. Спустя неделю на его ладонях, ушах и спине слезла кожа. Спустя три недели он забыл все молитвы. Однажды к войску вышел сам Канцлер. Он долго читал речь о важности своей жизни. И в конце объявил, что имена всех здесь присутствующих занесены в список, из которого случайным образом будет отобраны один-единственный, которому достанется честь охранять его, Канцлера, жизнь. Глаза солдат горели. В реве сотен тысяч глоток закладывало уши. Но сотни тысяч не догадывались о тех сотнях, что просматривали резюме каждого, прежде чем передать лучшие начальству. Начальство отбирало и пересылало высокому начальство, высокое — высшему, и десяток их наконец были предоставлены Канцлеру лично. Из них от выбрал самого. Тупого, ненужного, промытого. Самым оказался он. Телохранитель Канцлера не умеет анализировать, и потому никогда не скажет, вернувшись воспоминаниями назад: «Я прошёл через все страсти человечества и не понимаю, чем заслужил жизнь». Восьмой знал лишь, что ему невероятно хорошо временами прятаться ото всех, доставать магнит, подносить к голове и окунаться в мягкие ощущения. Восьмой знал лишь, что делал это не однажды и не раз ещё сделает так. Ему просто ничего больше не нужно.