Une fleur rebelle

тогда

      Редкие снежинки запутались в волосах и прилипли к коже, что не была закрыта тканью костюма, когда Корнелия спикировала вниз. Над головой просвистел снаряд — тяжеленное ядро катапульты, которое наверняка расплющило бы ее, если бы не короткий оклик Вилл. Руки сжались в кулаки, Хэйл почувствовала, как обломанные ногти впились в кожу ладоней. Она не собиралась умирать здесь, в горах Меридиана в милях от столицы, но с самого начала все складывалось так, будто армия Фобоса — отряд, впрочем, подумала Корнелия, запуская один из камней, вереницей летящих за ней, в одного из лурденов так, чтобы сбить его с ног, — собралась похоронить в глубоких снегах Стражниц.       С вылазками в горы, похоже, никак не складывалось.       Корнелия фыркнула под нос, и ее взгляд скользнул по полю битвы. На белом полотне непролазных сугробов алели красные пятна; там, внизу, повсюду лежали мертвые, еще не успевшие остыть тела. Люди, галготы, лурдены — кто-то умер подле друг друга, пронзая мечом противника, кто-то в спешке отползал, лелея в груди надежду на спасение. Которого, конечно, и быть не могло: в суматохе оставшиеся участники битвы без разбора размахивали щитами, клинками и сбитыми до крови кулаками. А еще шли по трупам, холодно и бессердечно наступая на искромсанные тела.       Корнелия в спешке оглядывала землю под собой, второпях повторяя «лишь бы не Калеб, только бы не он» каждый раз, когда ее взор вновь цеплялся за навеки замершие в неестественных позах тела. Сердце пропустило удар, когда она заметила плащ знакомого кроя, однако в следующий миг сковавшее грудь отчаяние несколько ослабило хватку — Корнелия увидела рассыпавшиеся по плечам рыжие волосы повстанца. Небольшой рост, спутанные пряди вперемешку с несколькими наспех заплетенными косами, тонкие руки, выглядывающие из широких рукавов плаща — это точно был не юноша, и Корнелии не составило труда узнать в павшем бойце Пелу.       Ей накануне исполнилось пятнадцать. Отец и брат Пелы относились, скорее, к тихим, незримым помощникам революционеров, но не входили в ряды повстанцев, мать девочки работала прачкой в замке Фобоса: стирала одежду принца и выносила на улице грязное белье меридианской аристократии в тихих сплетнях. Пела стала первым и единственным бойцом в семье, о чем не знали ее родители, но был прекрасно осведомлен старший брат. Осуждал, останавливал, кричал на сестру, называя ту безумной, но только потому что боялся.       Однажды Корнелия застала их разговор у костра после праздника середины лета. На Меридиане это важный день, почти как Рождество в Хиттерфилде, однако Пела все равно крайне удивилась, когда Юэн протянул сестре завернутый в тряпицу кинжал. Корнелия их разговора не слышала, но Юэн долго не выпускал руки Пелы из своих, а еще нервно кусал губы так, будто извинялся перед ней.       — Кинжал из претской стали. — Голос Калеба всплыл в воспоминаниях вслед за трогательной картиной разговора брата и сестры. — Юэн трудился весь год для того, чтобы накопить на него.       — Чем он так дорог?       — Прочный, легкий материал. По легенде еще удачу приносит; говорят, что прет-руда появилась из костей виверн.       — Что? И они тут у вас водятся?       — Уже нет. Сотни лет никто не встречал виверн. Поэтому, наверное, и легенда родилась: мол, умерли они от жестокой магии Великого Колдуна, когда тот сместил чашу Баланса ко тьме. Слетелись на Гольтское плато, улеглись друг на друга и окаменели. С тех пор не плато там, а Гольтское нагорье, где прет-руду и добывают. Ее мало осталось, поэтому клинки из нее стоят годового каждодневного труда.       Короткая история пронзила мысли не хуже кинжала из претской стали, когда Корнелия увидела возле бездыханного тела Пелы раненного галгота. Держась за окровавленный бок, тот медленно подползал к девочке, сжимая в руках потерянный в бою клинок. Тот опасно блеснул в свете заходящего солнца, — солнца? Это ведь солнце краснело за зеленоватой дымкой неба? — и Корнелия, не успев обдумать свое решение, устремилась вниз. Крылья за спиной с тихим шелестом трепетали, и при полной тишине она наверняка бы услышала, как точно и быстро они рассекали воздух, но все пространство вокруг сотряс звериный грудной рев.       — И тебе привет, Седрик, — буркнула она себе под нос. Пальцы дернулись, и в голову занесшего над Пелой кинжал галгота ударился обломок деревянного щита, сбивая шлем, еще глубже рассекая рану на лбу. Тот зашипел и поднял глаза вверх.       Корнелии хотелось бы знать, как сейчас она выглядела с липшими к вспотевшей шее волосами, с мелкими царапинами от летящей дроби камней на щеках, с перепачканными ладонями и в местами разорванном платье. Нескрываемая ярость наверняка читалась на ее лице, и, может, ей только показалось, но рука раненого едва дрогнула, когда над открытым затылком галгота навис увесистый обломок булыжника. Щелчок ее тонких пальцев, и он упадет в беспамятстве. Возможно, больше не откроет глаза.       — Только тронь ее, — процедила Корнелия сквозь зубы, паря в дюймах от снега. Уголок рта галгота дернулся в полуулыбке, неровный ряд гнилых зубов показался багровым от крови.       — А то что? Убьешь? — Голос хриплый, сухой, но теперь казавшийся громче свиста камней над головой, редких выкриков сражавшихся и лязга металла. Голос умиравшего существа, от бессилия страстно желавшего вцепиться слабыми руками в тело такого же едва дышащего бойца с другой стороны баррикад. Умереть самому, но убить врага — этому их обучали с юношества в королевской армии, и Корнелия в том не сомневалась. Но готова ли была она убить кого-то своими руками?       Виски пронзила острая боль, как если бы это ее лихорадочно мечущиеся мысли, ударяясь о стенки черепа, грозились пронзить его насквозь. Убить и стать подобной им? Способны ли ее руки, потяжелевшие от внезапного прилива магии, замереть после короткого, стремительного движения, уронить камень прямо на голову живого существа? Корнелия знала, что нет — она не убийца. Если совсем уж честно, то и не защитница Завесы, а школьница, у которой высшие, непостижимые силы забрали возможность беззаботно прожить собственную юность.       Прежде она редко задумывалась о том, что такой судьбы не выбирала. Но ведь и Пела, потерявшая сознание в бою за собственную свободу, не должна была родиться и расти при власти пихопатичного принца, растрачивая свое детство на помощь восстанию. Все чем-то жертвовали; это неотъемлемая часть жизни, с которой либо смиряешься, либо вовсе отказываешься существовать дальше. Фаталистичные мысли одна за другой накатывались друг на друга, точно штормовые волны, и сметали здравую рациональность, погребая ее под тяжестью грядущей неизбежности. Убей, подсказывал страх. Спаси Пелу и беги, несмело шептал ее рассудок.       — Мне не нужна твоя смерть. Уползай. Прячься. Спасай себя.       — Не спасу, за меня никто не... — Он закашлялся, отхаркивая густую горячую кровь. Говорил со знанием дела, похоже. Не раз сталкивался с подобными ранами, но, конечно, у других бойцов. Он взглянул на занесенный кинжал и выругался словом, которое Корнелии было не знакомо. — У вас есть лекарства?       Ах, вот оно что. На миг стало горько от того, что в армии Фобоса не слишком заботились о тяжело раненных. Несправедливо по отношению к своему народу, однако вполне в духе принца Эсканора. Корнелия спешно кивнула.       — Найдется. В обмен, конечно, на лояльность.       Галгот вновь кашлянул и, ухватившись рукой за открытую рану, кивнул. Согласился, поняла Корнелия и открыла было рот, чтобы приказать тому ждать здесь окончания сражения — то подходило к концу после обрушения на армию Фобоса ледяного дождя Хай Лин и Ирмы.       — Меня зовут Водрим, Стражница. И я…       — Корнелия! — Громкий вскрик Вилл заставил встрепенуться и развернуться в сторону звука. Вандом летела в ее сторону быстрее обыкновенного с распахнутыми глазами, указывая за спину Корнелии. Хэйл обернулась назад и вскинула руки перед собой, скорее, защищаясь, нежели действительно применяя магию, однако, кажется, прижившаяся в ней элементальная сила действовала на опережение: каменное ядро катапульты грозило упасть прямо на нее, придавливая еще и Пелу. И Водрима, сдавленного вскрикнувшего позади нее. Ладони Корнелии, впрочем, оказались проворнее, и одного только взмаха правой руки хватило для того, чтобы огромный тяжеловесный камень застыл прямо перед ней, а после — рассыпался в крошку.       — Это было близко, — выдохнула Корнелия и почувствовала едва не сбившую с ног волну слабости от резкого выброса магии. Вены на запястьях привычно зажгло, и она неловко потерла их. Украдкой посмотрела влево, видимо, чтобы перехватить быстрый взгляд змеиных глаз: Седрик рычал, отбиваясь от Тарани, но его огромное тело было едва наклонено в сторону, где стояла Корнелия. Впрочем, как только облако пыли от раскрошенного камня улеглось, внимание Седрика в одно мгновение было переведено на пролетавшие мимо огненные сгустки.       Корнелия невесело усмехнулась: он что, переживал за нее?       — Все в порядке? — бросила она через плечо. Ответа не последовало, и сердце Корнелии вдруг сжалось. В следующий миг глаза ее распахнулись, и она медленно, так, словно время застыло, обернулась к Пеле и Водриму.       Плечи рыжеволосой девочки медленно вздымались: она так и не пришла в сознание, но по крайней мере дышала, а значит, все ее была жива, только почему-то багряное пятно возле нее все ширилось. Горячая кровь топила под собой снег, почти оглушительно-громко шипя. Спускаясь вниз, к промозглой земле под толстым белым покровом.              Вытекая из разбитого затылка Водрима.       — Корни! Ты как? — Голос подлетевшей к ней Вилл прозвучал, как из-под толщи воды, потому что в один миг Корнелия словно захлебнулась. Она схватилась за горло, в ужасе распахнув глаза, и едва не упала на колени возле Пелы и уже мертвого Водрима. Расколотый череп не переставая кровил, и вместе с кровью из галгота утекали остатки жизни, которую своими руками оборвала Корнелия Хэйл.       Это все ядро, летевшее в них. Это все упущенная концентрация. Это все… камень. Небольшой, в сравнении с тем, что рассыпался в щебень у ее ног, но достаточно увесистый. Достаточно — для того, чтобы расколоть затылок галгота проще, чем орешью скорлупку. Это все — что угодно, но не вина Корнелии. Нет ведь, нет? Она не убийца, замотала головой Корнелия, когда ощутила руки Вилл на своих плечах. Частые движения головой вправо и влево. Заболела шея, и Корнелия всхлипнула. Объятия, в которые ее утянула Вандом, показались обжигающе-жаркими, душащими, и она постаралась высвободиться из пут крепких рук, но сил хватило только на то, чтобы безвольно податься вперед и ожидаемо не устоять на дрожащих ногах.       — Эй, сюда! — крикнула Вилл. — У нас есть выжившая!       И мертвый.       Водрим, может, не был хорошим человеком. Впрочем, он и человеком-то не был, но он хотел жить и цеплялся за каждый свой вздох в последние минуты, за каждый взгляд, за каждую секунду и возможность выбраться из плена Фобоса и обязательств перед короной. Не нужно было рождаться провидцем, чтобы понять эту простую истину. И Водрим мог бы жить, если бы не слабые руки Корнелии.       Боль ощущалась физически: она разливалась по телу ноющей тяжестью в мышцах, сдавливала тисками желудок и горло. Слезы подступили к глазам. Корнелия не скорбела о павшем, но почему-то ладони горели так, словно она натерла их кровавым снегом у себя из-под ног. Дышалось трудно и так же трудно жилось с этой секунды: словно с осознанием тяжести совершенного убийства. Хоть никаких контрактов с Кондракаром Корнелия не подписывала, она догадывалась, что стражницы наверняка не должны убивать.       Корнелия думала об этом, возвращаясь в лагерь повстанцев. Она то плыла по воздуху, то опускалась на ноги и брела в рядах выживших. С ней пытался заговорить Калеб, но сдался практически без боя, буркнув: «Я тоже устал». И Корнелии вдруг подумалось, что он наверняка убивал не раз, несмотря на свой юный возраст. Чувствовал ли он придуманную горечь крови на языке каждый раз, когда его меч пронзал тело очередного бойца королевской армии? Ловил ли он крепкой ладонью сдавленный стон из заглушенного плотной перчаткой рта, перерезая горло стражникам, пробираясь во дворец? Лихорадило ли его по возвращении? Она не знала. И, может, не хотела бы знать.       Но этой ночью во сне она металась по взмокшим от пота простыням и каждый час просыпалась от снившихся ей звуков раскалывающихся костей и булькающей в горле крови.

***

      С мамой всегда было просто договориться о пропуске занятий, сославшись на месячные, поэтому наутро Корнелия специально за завтраком демонстративно выпила несколько обезболивающих таблеток и кивнула Элизабет Хэйл. Дополнительный выходной перед уикендом мог бы поставить ее на ноги, по крайней мере, Корнелия надеялась на это, оставаясь дома в пятницу и кутаясь в плед в попытке спастись от озноба, пробиравшего до самых костей.       Заказанная на дом пицца казалась безвкусной, по телевизору — ни одной сопливой мелодрамы, под которую захотелось бы нарыдаться вдоволь и наконец-то спустить копящееся напряжение. Тугим узлом оно все туже закручивалось под солнечным сплетением и тошнотворно давило изнутри. Несколько раз Корнелия брала в руки телефон с желанием позвонить Ирме или, может, Тарани, чтобы наконец-то признаться в убийстве. Но что бы они сказали? «Мне жаль, так было нужно?»       Повстанцы тем вечером увидели в ее лице героиню и теперь смотрели с еще большим уважением. Еще бы, для них она спасла малышку Пелу от жестокой смерти под снежным покровом. Смотря, однако, в зеркало, Корнелия видела только девчонку с покрасневшими усталыми глазами, что не сумела спасти еще одну жизнь и больше того — оборвала ее собственноручно. Никакого героизма, только тщедушная слабость и невнимательность.       Она потерла лицо ладонью, и щеку больно оцарапало кольцо на большом пальце. Подарок Седрика издевательски ярко блестел в свете ламп ванной комнаты, и Корнелия подумала: сколько раз оно было окроплено кровью других, пока змей Фобоса носил его на своей руке? Не верилось, что изящные ладони Седрика хоть когда-то лишали жизни кого-то: наверняка он отдавал приказы слугам или убивал только в обличии змея, потому что как раз его лапы выглядели так, словно их Создатель лепил для убийств. Она видела его вчера на поле битвы, и не впервые заметила, как когти разрывали на части хрупкие человеческие тела. Это казалось ужасным, конечно, но никак не противоречило образу оборотня-змея высотой в несколько человеческих ростов. Он и ее пытался убить, и девочек — и делал это осознанно. Может, даже крепко спал после каждого убийства, и Корнелии до невыносимого остро требовалось узнать, как.       Писк телефонных кнопок перед отправкой сообщения с приглашением в кофешоп за углом почти оглушил. Хэйл, не дождавшись ответа, накинула первую попавшуюся куртку на плечи, собрала в хвост волосы и выскочила из квартиры: если он не придет — она уж точно переживет это. Хотя бы выпьет кофе и постарается отвлечься от бесконечной вереницы образов умиравших солдат, что каждый раз вспыхивал в сознании, стоило ей только моргнуть.       Седрик, впрочем, пришел. Опоздал на полчаса, но уверенно перешагнул порог кафе и живо отмахнулся от жизнерадостной бариста, поприветствовавшей его с широкой улыбкой. Корнелия перехватила его взгляд и поджала губы, пытаясь откреститься от мысли об абсурдности ситуации: она намеревалась излить душу об убитом бойце генералу вражеской армии. Судьба воистину непредсказуема. Или — она это прекрасно понимала — ее собственное безрассудство.       — Поздравляю с победой, — кивнул он, приподнимая уголок рта в улыбке. Издевался? Он знал, какой ценой повстанцам досталась эта битва. Корнелия проигнорировала не то ехидство, не то удивительную честность Седрика и придвинула к нему чашку с недавно заказанным капучино. — Что это?       — Кофе. Подумала, тебе стоит выпить хоть что-то, кроме ужасного чая, который ты завариваешь где, в подсобке книжного?       — Тебе не по вкусу меридианские травы? Печально. — Седрик покачал головой.       — Ты говорил, что это были лаванда и ромашка.       — Твое предположение — я всего лишь не стал объяснять детали. Но эти цветы могли бы быть родственными, произрастай они в одном мире, — отозвался он и поставил чашку на стол, едва заметно сморщив нос. Не понравилось, и гадать не стоило.       Взгляд Корнелии скользнул от края чашки к пальцам, что ее удерживали и выше, к открытым предплечьям. На коже краснели пятна ожогов, однако выглядели они уже заживавшими: едва ли можно было сказать, что Тарани подпалила змеиную кожу меньше суток назад. Повинуясь секундному порыву, Корнелия потянулась через стол и очертила подушечками пальцев кожу вокруг ожога, от чего Седрик нахмурился. Впрочем, не отпрянул.       — Больно пришлось в этот раз? — спросила она, хмуря брови.       — Не больнее, чем тебе. Об этом поговорить хотела?       — Давно заделался в ясновидящие?       Ее голос не выдавал скопившееся напряжение, но Корнелия так и не осмелилась поднять глаза. Разумеется, Седрик вчера видел, как на голову Водрима упал злосчастный булыжник, которым Хэйл только хотела пригрозить. Видел и теперь что — издевался? Такой жестокости стоило ждать от него, однако Корнелия, украдкой глянув на его рот, заметила, что улыбка исчезла. Может, он отлично притворялся, но сейчас Корнелии отчаянно хотелось верить в искреннее участие хоть кого-то, пусть бы и со стороны ее врага. От слабости, внезапно прокатившейся по телу, она вновь ощутила спазм в горле и прикусила губу. Она так давно не плакала при ком-то; не станет, конечно, и сейчас. Поэтому ей пришлось крепко сжать зубы до отрезвляющей боли в челюсти.       — Я… ну, раньше никогда…       — В первый раз всегда трудно. Потом привыкнешь, станет чуть проще.       — Проще? В следующий раз? Никогда больше, — покачала головой она и шумно выдохнула, ощутив, как на последнем слове голос ее дрогнул. Потом вновь набрала воздух в легкие — очень медленно и размеренно, — а потом наконец взглянула на Седрика. — Я этого не допущу.       — Хочешь ты того или нет, ты втянута в войну. Тебе придется убить вновь, в пылу битвы или украдкой, но ты не избежишь этого. Не только ты, конечно, — добавил он последнюю фразу почти шепотом, подумав несколько мгновений, и небрежно пожал плечами так, словно сбросил копившееся напряжение.       — Себя имеешь в виду?       — Да, в том числе, — спокойно отозвался Седрик и вновь отпил кофе. В этот раз его мимика никак не намекнула на отвращение.       Казалось абсурдным вот так обсуждать грядущие смерти, которые Седрик едва ли не обещал ей. Быть может, он даже имел в виду, что убьет ее, но отчего-то эта мысль внушала не страх, а только бессильное смирение. Будто бы это — логичный исход, к которому одна из сторон в итоге придет: собственными руками задушит, и насквозь проткнет мечом, и утопит в своей ярости.       — Почему ты еще не пробовал? — Корнели вздохнула и отодвинула свою чашку с кофе. Вид присохшей к белым стенкам пенки неожиданно вызвал приступ тошноты. — Убить меня. Нас.       — Разве не пробовал? — вздернул брови Седрик, и Корнелия, не удержавшись, хохотнула. Вчера, кажется, он действительно только и делал, что пытался их прикончить, только получалось на удивление скверно. Корнелия огляделась по сторонам и вдруг подумала, что, может, не стоило для подобных разговоров выбирать столь людное место: чем позднее становилось, тем больше людей забегало за кофе навынос. Выудив из кармана смятую десятку, Хэйл положила ее под блюдце, на котором стояла ее чашка и поднялась с места, кивая в сторону выхода.       — Я просто никак не пойму, почему ты медлишь сейчас, зная нас поименно, зная, где мы учимся. Когда я вот, на расстоянии вытянутой руки от тебя.       Корнелия вновь заговорила с ним, когда оба добрели до сквера. Пройти его насквозь — и дойти до книжного магазина. Почему-то Хэйл не понравилась эта мысль: воображение сразу нарисовало Элион, поджидавшую Седрика у входа в книжный, и она свернула на ту дорожку, что вела к пруду. Седрик, не возражая будто, следовал за ней.       Вокруг царила тишина, непривычная для предвыходного дня в Хиттерфилде. Возле небольшого пруда прогуливались молодые матери со своими чадами и редкие парочки, возможно, едва младше самой Корнелии. Но было на удивление спокойно не только вокруг, но точно и внутри Корнелии. Словно она, ощутив, что Седрик понимал ее чувства — пусть и не разделял, — осознала, что груз на душе становится легче. Руки ее по-прежнему тяжелели от одного только воспоминания о смерти (убийстве-убийстве-у-бий-стве) Водрима, но… что-то изменилось. Чувство стыда больно укололо Корнелию, когда она, остановившись у небольшой скамейки, украдкой взглянула на молчавшего Седрика: на его месте мог стоять Калеб, который ничуть не хуже понял бы переживания и волнения Хэйл. Однако вместо зеленых глаз на нее из-под узкой оправы бутафорских очков смотрели сине-аметистовые: без влюбленности, но, казалось, с плохо скрываемым интересом. В конце концов, Седрик наверняка тоже не вполне понимал, отчего они сейчас тихо беседовали наедине не в первый раз за последний месяц и действительно не пытались друг друга прикончить.       — Почему ты здесь?       — На Земле или с тобой в этом парке?       — На Земле, — быстро закивала Корнелия, стараясь не допускать мыслей о последней части вопроса. Седрик посмотрел вверх, на усевшуюся на широкую ветвь дерева птицу. Подумав секунду-другую, он покачал головой.       — Раз уж так вышло, что мы, — он запнулся, — общаемся, то необходимо установить вопросы, которые можно оставить без ответа, я полагаю. Иначе игра будет нечестной.       — С чего бы вдруг тебе печься о честности? Или мне, — небрежно повела плечом Корнелия. Он сам говорил о том, что они втянуты в войну, где приходится идти на жертвы и, что логично, поступаться принципами. С чего бы ему сейчас предлагать подобные условия своему врагу? Пусть на данный момента исключительно номинальному. Подул холодный осенний ветер, и Корнелия поежилась. Седрик, облаченный в привычную белую рубашку, казалось, вовсе не заметил похолодания, только обернулся к ней и невозмутимо окинул взглядом Хэйл.       — Насколько я понял, сегодня мы говорим откровенно, так позволь и мне признаться кое в чем. Я устал, и временами все, чего мне хочется — забыть о том, что по ту сторону портала мне нужно вести в бой армию снова и снова. Здесь, на Земле, я тоже не могу быть человеком, но притворятся им хотя бы временами — это можно, пожалуй, попробовать.       Седрик сделал почти незаметный, маленький шаг к ней ближе. Физически и, что важнее, метафорически, вдруг впервые, не увиливая, заявив о своих желаниях. Не задавал наводящий вопрос, не просил ответ, а просто поделился своими ощущениями, словно отплатив Корнелии той же монетой: признание на признание, удивительная честность между теми, кто еще вчера намеревался друг друга задушить. Хэйл не ощутила тепла его тела, даже когда он оказался ближе, и фраза «притворяться человеком» обрела смысл: он им действительно никогда не станет. Седрик — змей-оборотень, он опасный и холодный, но и он умел, чувствовать. И сейчас, кажется, ощущал необходимость в убежище.       — Сбегаешь от проблем?       — Называй, как хочешь, но позволь сыграть в «нормальность».       — Я недостаточно хороший кандидат для такого, знаешь, временами придется убегать в другой мир. Может, даже посреди разговора.       — В большинстве случаев, думаю, и ты, и я будем делать это практически одновременно. — Улыбка тронула его губы, и Седрик смахнул с головы Корнелии одинокий пожелтевший листок, один из тех, что опадали уже к середине ноября. Руку после этого он не убрал, а опустил ниже и осторожно провел пальцами по шее Корнелии. Холодные, впору бы отпрянуть, но, опять же, все честно: она тоже коснулась его руки сегодня без разрешения. Впрочем, может, и не так холодно: ледяное прикосновение принесло за собой опаляющий внутренности жар, который отчаянно захотелось потушить, прижавшись к Седрику. Корнелия шагнула к нему, и теперь расстояние между ними почти исчезло.       Удивительной близости враги.